Если вы не знали, мы с моим любимым Артёмом Соловейчиком создали практикум для подрастающих детей и родителей «Терапия словом».
Я очень хорошо помню себя подростком. Я росла в строгости, все время бунтовала, и этот протест во мне живет до сих пор, несмотря на годы терапии.
Поэтому я прихожу к детям искренне: им не надо приспосабливаться, а мне не надо делать усилия, чтобы они поверили.
И если спросить подрастающих детей по всему миру, в чём их главная боль, они отвечают почти одинаково: «Я говорю, а меня не слышат».
Мы, взрослые, в этот момент искренне удивляемся:
«Как это не слышат? Вот же я сижу напротив и слушаю. Сейчас всё ему объясню!».
И дальше начинается знакомый сюжет.
Наши сын или дочь пытается говорить — о своём, о чём-то вроде маленьком, но для него, для нее очень важном. А мы уже бросаемся причинять добро и решать это как проблему.
У нас в этот момент стекленеют глаза от потока задач, а у детей от ощущения:
«Это для тебя мелочь. Для меня – нет».
Мы живём как боссы в собственной компании. А ребёнок – как будто приглашённый на должность сотрудник.
Мы говорим ему: «Ты – часть семьи», но вспоминаем об этом чаще, когда хотим укорить, а не дать опору.
В итоге мы с подрастающим человеком оказываемся как будто на разных нотных станах: каждый говорит про своё, а общая мелодия не складывается.
Отсюда растёт тот самый подростковый бунт, который мы привыкли терпеть и пережидать вместо того, чтобы считать в нём сигнал:
«Пожалуйста, услышь меня, а не оцени меня».
Подрастающим детям не нужен новый список правил.
Им нужен опыт:
«Меня правда слышат. Со мной не спорят автоматически, меня не пытаются немедленно переделать — сначала меня пытаются понять».
Сегодня я оставлю в воздухе один вопрос: как часто мы слушаем наших детей не как объектов воспитания, а как людей, у которых есть своя жизнь и своя правда?
Это первая часть серии
«Чего на самом деле хотят наши подрастающие дети».
Если вы чувствуете резонанс, я продолжу — шаг за шагом.