Шесть утра. В крохотной кухне панельной девятиэтажки пахло сыростью и вчерашней жареной картошкой. Максим, тяжело опустившись на стул, провел ладонями по лицу. Лицо было серым от усталости, под глазами — синие, невыспавшиеся тени. Ночная смена на складе выматывала не физически, а морально — эта монотонная, бессмысленная работа в полной тишине, под призрачным светом люминесцентных ламп.
Он потянулся к пустой электрической чашке, потом к хлебнице. Она была пуста. На столе — только соль, перец и засохшая капля кетчупа.
— А где кофе и бутерброд? — нахмурился муж, и его голос прозвучал хрипло и сухо, как скрип несмазанной двери.
Анна стояла у раковины, спиной к нему. Она мыла одну и ту же тарелку уже минуту, глядя в черный квадрат окна, где медленно светало. На ней был поношенный домашний халат. Она сжала пальцами край тарелки, суставы побелели.
— У нас ничего нет, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — В магазин сегодня не дошла. Денег до зарплаты — триста рублей.
Максим глухо хохотнул.
— Ничего нет? Зато, я смотрю, у тебя есть брендовая одежда. — Он произнес это без злости, с каким-то уставшим, ледяным спокойствием.
Анна резко обернулась. В ее глазах вспыхнул тот самый огонек, который Максим видел все чаще — смесь паники, вины и непонятного упрямства.
— Это не мне! Это Косте! Зимняя куртка. На распродаже брала.
— На распродаже, — повторил он, словно пробуя на вкус это слово. — И сколько же стоит эта «распродажная» куртка? Пять наших с тобой ужинов? Десять? В долг, как всегда, у Светки с работы взяла?
— Хватит! — голос Анны сорвался. Она вытерла руки о халат, нервным движением. — Хватит уже считать каждую копейку! Он не виноват, что у нас вечно нет денег! Он не должен ходить в старом свитере твоего племянника, как нищий! У всех детей в саду нормальные вещи, а он…
— А он что? — Максим встал, и стул противно заскреб по линолеуму. — Он умрет от того, что куртка без этой дурацкой птицы? Мы в долгах как в шелках, Анна! За квартиру не платили два месяца! За свет пришла уже желтая бумажка! А ты покупаешь куртку!
Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. Анна отпрянула, будто от удара. Ее глаза наполнились слезами. Не тех, что льются красиво по щекам в кино, а тех, что стоят колючим комом в горле и застилают все туманом.
— Ты думаешь, я не знаю? — прошептала она. — Ты думаешь, мне легко? Я каждый день считаю эти чертовы триста рублей! На молоко Косте, на хлеб тебе на работу… А сама могу суп из пакета доесть. И мне стыдно, Максим! Стыдно, когда на родительском собрании все мамочки в новых пальто, а я в этой… в этой синтетике пятилетней давности! Стыдно, когда сын смотрит на мальчика в красивой пуховике и молчит, не просит, потому что уже понимает, что нельзя!
Она подошла к холодильнику, взяла со второй полки небольшую коробку. Вынула из нее сложенную ярко-синюю куртку. Мембранная ткань, фирменная бирка, стильный принт. Она выглядела как островок нормальной, благополучной жизни здесь, в этой убогой кухне с облезлыми обоями.
— Я купила ее, — голос Анны дрожал, — потому что хоть в этом он будет не хуже других. Хоть что-то у него будет хорошее, настоящее. Не только наши ссоры и разговоры о долгах.
Максим молча смотрел на куртку. Его злость куда-то ушла, осталась только тяжелая, свинцовая усталость. Он понимал ее. Понимал этот порыв — дать ребенку лучшее, защитить его хотя бы таким образом от окружающей неустроенности. Но реальность была сильнее.
— А как платить за свет будем? — спросил он просто. — Отдадим куртку?
Анна судорожно прижала вещь к груди, словно он и вправду собирался ее отнять.
— Я… Я договорюсь с Светкой. Она подождет. Или… Или попрошу у сестры.
При слове «сестра» лицо Максима потемнело.
— У Ольги? Ты с ума сошла? Последний раз, когда мы у нее брали на ремонт холодильника, она мне полгода при каждом звонке напоминала, какая она спасительница.
— Она все-таки сестра! — отчаянно сказала Анна. — У нее муж нормально зарабатывает. Она не оставит.
— Да, не оставит. Запросит проценты. Душевные или материальные.
Максим махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Разговор был исчерпан. Он налил себе стакан воды из-под крана, выпил залпом. Со стороны спальни послышался тихий плач. Проснулся Костя.
Анна, все еще держа куртку, бросилась к ребенку. Максим остался один на кухне. Он взглянул на календарь, где красным кружком была обведена дата получения зарплаты — через десять дней. Десять дней на триста рублей. Он закрыл глаза.
Из спальни доносились приглушенные звуки: Анна успокаивала сына, напевала что-то. Потом тишина. И через минуту — сдавленный, горловой всхлип. Она плакала. Тихо, чтобы он не услышал.
Максим почувствовал, как сжимается что-то у него внутри. Бессилие. Он не мог дать им ни финансовой стабильности, ни даже простого утреннего кофе. Его руки, которые могли таскать тяжелые коробки ночами, были беспомощны перед лицом этой ползучей, бытовой беды.
Он услышал, как в спальне зазвонил телефон. Анна быстро сбросила вызов. Через пять секунд — звонок снова. Максим вышел в коридор. Дверь в спальню была приоткрыта. Он увидел, как Анна, отвернувшись к стене, прижимает трубку к уху.
— Оль… Привет, — ее голос был неестественно высоким, натянутым. — Да, все нормально… А что? Нет, ничего… Просто устала.
Пауза. Максим видел, как она сжимает свободной рукой край детского одеяла.
— Правда? Затопили? — вдруг в ее голосе прорвалась неподдельная тревога. — Боже, как же так… А куда же вы?
Максим замер, слушая односторонний диалог. Чувство тревоги, острое и холодное, кольнуло его под ложечкой.
— Ну конечно… Конечно, вы же семья, — тихо, почти беззвучно проговорила Анна в трубку. — Поговорю с Максом… Неделю, две… Конечно, поможем. Не переживай.
Она положила трубку. Долго сидела на краю кровати, глядя в одну точку. Потом подняла голову и встретилась взглядом с Максимом в щель приоткрытой двери. В ее глазах читался немой вопрос, мольба и тот самый стыд, о котором она говорила.
Максим ничего не сказал. Он просто развернулся и пошел обратно на кухню, к пустому столу и черному окну, за которым медленно разгорался новый, такой же тяжелый день. Он уже знал, что проиграл этот спор, еще не начав его. Слово «семья» было тем самым ключом, которым Анна всегда открывала дверь в ад.
Они приехали вечером следующего дня. Не позвонив у подъезда, а сразу постучав в дверь — глухо и настойчиво, как будто уже были своими. Максим, который пытался хоть час поспать перед ночной сменой, открыл им, и в квартиру сразу ворвалась суета.
Первой вошла Ольга, сестра Анны. Она обняла Максима, оставив на щеке влажный след от помады и запах крепких духов.
— Максимушка, родной! Простите, что вот так, с погорелого места! — голос у нее был громкий, с хрипотцой курильщицы, и в этой громкости чувствовалась непоколебимая уверенность.
За ней, громко переставляя потертые чемоданы, вкатился Игорь. Он был плотный, с короткой шеей и оценивающим взглядом. Поздоровался кивком, оглядывая прихожую, будто прикидывая ее стоимость.
— Ну, вы уж простите за беспокойство, — сказал он, и в его тоне не было ни капли извинения.
Сзади пихнулся их сын, Данилка, пяти лет. В ярком комбинезоне, с планшетом в руках. Он без спроса сбросил ботинки прямо на пол и прошел вглубь квартиры, озираясь.
Анна вышла из комнаты с Костой на руках. Ее лицо было бледным, но она старалась улыбаться.
— Оль, привет… Игорь… Проходите, не стесняйтесь.
Ольга бросилась к сестре, прижала к себе ее и Костю.
— Анечка, солнышко! Спасибо, что не отказали! Мы просто в панике! Сверху соседи — алкаши проклятые! Забыли кран закрыть, нас целый день топило! Ремонт новый, французские обои! Все под угрозой. Пока суд да дело, комиссия, страховая… Вы же понимаете, жить там невозможно. Вонь, сырость!
Она говорила быстро, сыпля подробностями, и ее глаза блестели. Блестели слишком ярко для человека, пережившего катастрофу.
— Конечно, понимаем, — закивала Анна, поправляя сползающего с бедра сына. — Садитесь. Я чай поставлю.
Они устроились в гостиной, которая одновременно была и столовой, и игровой комнатой для Кости. Ольга и Игорь заняли диван, бесцеремонно сдвинув детские кубики и книжки на пол. Данилка тут же устроился в центре ковра, включив на планшете мультики на полную громкость. Пронзительные звуки заполнили маленькое пространство.
Максим стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Он молча наблюдал.
— На недельку, максимум на две, пристроились, — продолжала Ольга, принимая из рук сестры чашку. — Пока самое первое не уладим. Ты же не против, Максим? Вы же у нас самые родные.
Она посмотрела на него сладким, умоляющим взглядом. Максим почувствовал, как у него внутри все сжимается в тугой, неприятный комок.
— А жить где будете? — спросил он ровным голосом, избегая прямого ответа. — Места мало.
— Ой, да мы что, неженки? — махнула рукой Ольга. — Вон, в этой комнатке вашей гостевой прекрасно! На диванчике с Данилкой, а Игорь — на раскладушке. У вас же есть старая раскладушка, Анна? Мы не помешаем, честное слово! Будем тише воды, ниже травы.
Игорь, отхлебнув чаю, тяжело вздохнул.
— Дело-то не быстрое, — сказал он, и его взгляд скользнул по потрескавшемуся потолку. — С экспертизами, актами. Может, и месяц затянуться. Но мы вам, конечно, компенсируем неудобства. Коммуналку частью оплатим.
Максим усмехнулся про себя. Обещание прозвучало красиво, но было абсолютно бесплотно, как дым. «Часть» — это сколько? Десять процентов? И когда?
— У нас и так тесно, — тихо, но четко произнес Максим. — Костя маленький, режим. Я ночами работаю, днем сплю.
Наступила неловкая пауза. Ее нарушил Данилка, который вдруг закричал:
— Мам, скучно! Игрушки где?
Ольга тут же оживилась.
— Анечка, у вас же мальчишечьи игрушки есть! Можно Дане поиграть? Он аккуратный.
Не дожидаясь ответа, она поднялась и направилась в комнату Кости. Анна бросила на Максима виноватый взгляд и последовала за сестрой.
Максим остался наедине с Игорем. Тот достал пачку сигарет, потыкал пальцем, задумался и сунул обратно в карман.
— Тяжело, братан, свое гнездо терять, — философски заметил он. — Мы вот обживались, небось, как и вы. А тут — хрен собачий. Воду с потолка. Все пропало.
— Да, — сухо согласился Максим. — Неприятно.
Его взгляд упал на чемоданы. Их было три. Больших, дорожных, видавших виды. На недельку-две с пятилетним ребенком столько вещей не берут. Это был багаж на длительную экспедицию.
Из комнаты Кости донесся недовольный возглас Анны:
— Оль, он же только ее сегодня получил… Ну ладно, давай, но осторожно, пожалуйста.
Максим отвернулся и ушел на кухню. Он налил себе воды. Руки слегка дрожали — от усталости и нарастающей, неясной тревоги.
Через несколько минут Анна вышла к нему. Она нервно теребила край халата.
— Макс… Они же в беде. Родная сестра. Куда им деваться? В мотель на наши деньги? У нас и своих нет.
— Они могут снять комнату, — сказал Максим, глядя в окно. — У Игоря, по твоим же словам, работа нормальная.
— Сейчас не до того! У них шок! — прошептала Анна. — Представь себя на их месте. Мы бы тоже к родным поехали.
— Я бы к родным не поехал, — отрезал Максим. — Я бы решил проблему, а не вешал ее на других.
Анна вспыхнула.
— То есть я — «другие» для своей сестры? Ты что, совсем семьи не имеешь? У тебя все родственники — идеальные?
— У меня родственники далеко и не лезут в мою жизнь с чемоданами.
Они говорили шепотом, но их шепот был острым, как лезвия.
— Максим, я уже дала слово, — сказала Анна, и в ее голосе послышались слезы. — Выгонишь их — я буду последней стервой в глазах всей родни. Мама потом мне жизни не даст. Всего на пару недель. Потерпи, пожалуйста. Ради меня. Ради Кости. У него хоть двоюродный брат появится, поиграет с ним.
Максим закрыл глаза. Он снова видел перед собой эти три чемодана. Слышал громкий голос Ольги и обещание оплатить «часть» коммуналки. Чувствовал, как его маленькая, хрупкая крепость, и без того трещащая по швам, готовится к штурму.
Он посмотрел на жену. На ее испуганные, умоляющие глаза. Она искала в нем опору, а он видел лишь слабину, в которую уже втиснулись непрошеные гости.
— Две недели, Анна, — тихо, но очень четко произнес он. — Ровно четырнадцать дней. И чтобы к первому числу их здесь не было. Иначе…
Он не договорил. Не было слов, чтобы описать это «иначе». Просто чувство надвигающейся беды, тяжелое и липкое, как смола.
— Спасибо, — выдохнула Анна и порывисто обняла его. — Спасибо, родной. Я все улажу.
Она поспешила обратно к гостям, чтобы помочь расставлять вещи в тесной гостевой комнате, где уже пахло чужим парфюмом и табаком.
Максим так и не лег спать. Он сидел на кухне и слушал доносящиеся звуки: смех Ольги, басовитый голос Игоря, грохот передвигаемой мебели и непрекращающиеся звуки из планшета Данилки.
Его взгляд упал на висевшую на стуле в прихожей новую, ярко-синюю куртку Кости. Кто-то уже успел смахнуть ее на пол, чтобы освободить место. Она лежала на линолеуме, и на рукаве четко отпечатался след от грязной подошвы.
Первые дни пролетели в нервной суете. Обещанные «две недели» начали отсчет, но ощущение временности быстро испарилось. Гости обживались с методичным спокойствием оккупантов.
Анна проснулась раньше всех, в шесть утра, от знакомого щелчка входной двери — Максим уходил на работу. Раньше после этого в квартире воцарялась тихая, зыбкая гармония: можно было выпить кофе в одиночестве, подумать, услышать тихое посапывание Кости из детской. Теперь ее будни начинались иначе.
Из гостевой комнаты доносился храп Игоря, тяжелый и прерывистый. На кухне уже горел свет. Анна замерла в дверном проеме. Ольга, в ее же домашнем халате, который та взяла из ванной без спроса, стояла у плиты. На сковороде шипели яичница с колбасой. Аромат, от которого свело желудок Анны. Они с Максимом уже месяц не позволяли себе колбасы.
— Ой, Ань, проснулась? — Ольга обернулась, улыбка была широкая и бесхитростная. — Я тут малышей покормить собралась. Ты не против? Мы же свои.
— Нет… Конечно, — пробормотала Анна, чувствуя себя чужой на собственной кухне. Она потянулась к банке с дешевым растворимым кофе.
— Ой, да брось ты эту гадость! — Ольга ловко отстранила ее руку и открыла верхний шкафчик, куда Анна прятала пачку хорошего молотого кофе, купленного по акции еще месяц назад. — Давай нормальный сделаю. Нам с Игорем тоже. Ты же не против?
Вопрос был риторическим. Анна молча наблюдала, как сестра щедро насыпает драгоценные зерна в турку, включает ее конфорку, заодно ставит чайник на вторую. Расход газа и электричества теперь, видимо, тоже стал общим.
Из комнаты выбежал Данилка в пижаме.
—Мам, есть хочу!
—Сейчас, солнышко, садись. Тетя Аня, можешь ему налить сок? Вон, в холодильнике, я вчера купила.
Анна машинально открыла холодильник. На полке, где обычно стояли молоко и детский творожок Кости, красовался двухлитровый пакет сока, палка копченой колбасы и плавленые сырки. Их еда была сдвинута в угол, на самое дно. Она молча налила сок Данилке. Мальчик схватил стакан, не сказав «спасибо», и уселся за стол, уставившись в планшет.
Через полчаса, когда Анна пыталась накормить кашей своего сонного Костю, проснулся Игорь. Он прошел на кухню, потягиваясь, в тренировочных штанах, босиком.
—Кофеек есть? — бросил он, и, не дожидаясь ответа, налил себе из турки, заняв единственное свободное место за столом. Его крупное тело, его присутствие заполняло собой все пространство кухни, выталкивая Анну с сыном на периферию.
День задал тон. Границы стирались с пугающей скоростью.
Вечером, когда Максим вернулся и попытался принять душ после тяжелой смены, дверь ванной была заперта. Из-за нее доносился шум воды и довольное сопение Игоря. Максим постучал.
—Минут через десять! — донесся оттуда голос.
Максим ждал двадцать.Игорь вышел, распаренный, в облаке пара и чужого геля для душа, с полотенцем на бедрах.
—Освежился, братан. Теперь твоя очередь.
На следующий день, пока Анна укладывала Костю на дневной сон, в гостиной, за стенкой, Данилка включил мультики на максимальную громкость. Резкие, пронзительные звуки тут же разбудили ребенка. Анна, стараясь сдержать раздражение, вышла и мягко сказала:
—Данечка, пожалуйста, сделай потише. Костя спит.
Ольга,листавшая журнал на диване, подняла глаза.
—Ой, он же просто ребенок, ему скучно. Данилка, послушай тетю.
Мальчик проигнорировал ее,как и просьбу Анны. Громкость не уменьшилась. Ольга лишь развела руками: «Что поделаешь, современные дети».
Наступил вечер семейного конфликта. Костя, уставший и капризный, попросил свою любимую машинку — ярко-желтую, пластмассовую, подарок на прошлый день рождения. Он не мог найти ее весь день. Анна обыскала всю комнату. Машинки нигде не было. Ее взгляд упал на Данилку, который возился в углу гостиной с конструктором. Рядом валялись несколько чужих машинок Кости.
— Данилка, ты не видел желтую машинку? — спросила Анна, подходя.
Мальчик молча покачал головой,не отрываясь от игрушек.
—А это чьи? — не удержалась Анна.
—Мои, — буркнул он.
—Нет, Даня, это Костины. Отдай, пожалуйста.
В этот момент из гостевой вышла Ольга.
—Что случилось?
—Да Костя свою машинку ищет, желтую. А эти, кажется, его.
—Ну что ты, Анечка, — Ольга засмеялась. — Какие-то одинаковые машинки у всех мальчишек. Данилка говорил, это его. Правда, сынок?
Данилка утвердительно кивнул.Анна почувствовала, как по щекам разливается краска от бессильной злости. Она знала, что это машинка Кости. Она помнила каждую царапинку на ней.
Вечером, когда Костя наконец уснул, Анна вышла на кухню. Там сидел Максим, он пил воду и смотрел в одну точку. Его лицо было каменным.
—У Кости машинку украли, — тихо сказала Анна, садясь напротив. — Желтую. Данилка забрал. Ольга покрывает.
—Не только машинку, — глухо ответил Максим. — Мое зарядное от телефона исчезло. Нашел его в их комнате, воткнутым в розетку. Когда спросил, Игорь сказал: «А, думал, общее. Не кипятись».
Он поднял на Анну глаза. В них не было упрека, только тяжелая, усталая ясность.
—Видишь, что происходит? Они не гости. Они захватывают территорию. По сантиметру. Сначала кухня, потом ванная, теперь наши вещи. Что дальше? Наша спальня?
—Макс, они просто невоспитанные, не думают… — начала Анна, но голос ее дрогнул.
—Думают, — перебил Максим. — Очень хорошо думают. Они проверяют, как далеко могут зайти. И пока что предела не видят.
Из гостиной донесся громкий смех Ольги и звук включенного телевизора. Шла какая-то комедия. Громко.
— Пойду поговорю, — встала Анна.
—Не надо, — остановил ее Максим. — Сейчас ты придешь, попросишь сделать потише, а она опять скажет: «Ой, мы же не подумали, мы же свои». А через полчаса будет так же. Это бесполезно. Это их тактика.
Анна опустилась на стул. Она чувствовала себя в ловушке в собственном доме. Каждый звук, каждый чужой шаг отзывались ноющей болью где-то под ложечкой.
—Но что делать? Я не могу просто так…
—Ты можешь, — сказал Максим. — Ты должна. Завтра я с ними поговорю. Напрямую. Напомню про наши две недели.
В этот момент в кухню вошла Ольга, словно почувствовав, что о ней говорят. На лице — сияющая улыбка.
—Ой, а вы тут вдвоем, романтики! — она подошла к холодильнику, взяла пачку сырков. — Я, кстати, завтра к себе съезжу, посмотреть на ту катастрофу. Может, удастся что-то спасти из вещей. Анечка, ты не против, если я твою большую сумку возьму? В пакетах неудобно.
Анна, поймав взгляд Максима, набрала воздуха в грудь.
—Оль, знаешь… Насчет сроков. Максим ночью работает, ему тяжело. Да и Костя режим сбил. Как там у вас, с экспертизами?
Улыбка на лице Ольги не дрогнула, лишь в глазах промелькнула стальная искорка.
—Анечка, да я же понимаю! Мы вам всей душой благодарны! — она села рядом, взяла сестру за руку. — Дело-то двигается, но, знаешь, наша управляющая компания — жулики редкие. Тянут. Но мы же не звери. Как только можно будет вернуться, мы сразу, честное слово! Ты же не выгонишь сестру с ребенком на улицу? Нам ведь больше некуда.
Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, липким упреком. «Не куда» — значит, их судьба теперь в руках Анны. Ответственность, чувство вины — все это Ольга накинула на сестру, как удавку.
Анна опустила глаза.
—Нет, конечно, я не выгоню…
—Вот и умничка! — Ольга похлопала ее по руке и встала. — Ладно, не буду вам мешать. Спокойной ночи, родные.
Она вышла, оставив за собой шлейф духов и ощущение полного поражения.
Максим молча встал, помыл свою кружку и поставил ее на полку.
—Все, — тихо сказал он. — Ты все поняла? Ты теперь не хозяйка. Ты — заложник их «беды». Поздравляю.
Он ушел спать. Анна еще долго сидела в темноте на кухне, слушая, как в гостиной Игорь переключает каналы, а Ольга что-то бодро обсуждает с ним по телефону. Она поймала обрывок фразы: «…да нормально тут, обживаемся…». В голосе сестры не было ни тревоги, ни отчаяния человека, потерявшего кров. Был деловой, почти довольный тон.
Анна похолодела. Максим был прав. Это была не беда. Это был план. И они, сами того не желая, стали его соучастниками.
Тишина, которая раньше была в квартире по утрам, теперь казалась далеким, невозвратным сном. Теперь утро начиналось со скрипа двери гостевой, топота Данилки, бегущего в туалет, и голоса Ольги, вещающей по телефону уже в семь утра. Она говорила громко, не стесняясь, будто была одна в квартире.
— Да, конечно, документы готовы! — услышала ее Анна, протирая пыль в гостиной. — Все в порядке… Ну что вы, все честно, все по закону… В среду? Думаю, да. Думаю, успеем.
Анна замерла с тряпкой в руке. Какие документы? Что должно быть в среду? Она хотела спросить, но Ольга, бросив на сестру беглый взгляд, быстро завершила разговор и ушла на кухню.
Беспокойство, поселившееся в Анне с приездом сестры, начало принимать конкретные, пугающие очертания. Она ловила себя на том, что постоянно прислушивается, подсчитывает, сколько яиц осталось в холодильнике и как долго Игорь занимает ванную. Ее мир сузился до размеров квартиры и стал напоминать минное поле.
Вечером этого же дня грянул первый серьезный скандал. Максиму нужно было занести документы в банк для переоформления графика платежей по кредиту. Он открыл верхний ящик комода в спальне, где они с Анной хранили папку с важными бумагами.
Папка лежала на месте. Он листал ее, вынимая бумаги одну за другой. Свидетельство о браке, свидетельство о рождении Кости, договор ипотеки… Его движения становились все резче. Лицо побледнело.
— Анна! — его голос прозвучал так резко, что она вздрогнула, играя с Костей на полу.
—Что такое?
—Ты не брала мой паспорт?
Она подняла на него испуганные глаза.
—Нет. Конечно, нет. Он должен быть там же, с остальным.
—Его нет.
Они оба перерыли ящик, вывалив все содержимое на кровать. Пересмотрели каждую бумажку. Паспорт Максима исчез. Исчез и его ИНН. Только его документы.
Холодная волна страха накатила на Анну.
—Может, ты куда-то перенес? На работу брал?
—Я последний раз брал его три месяца назад, в поликлинику. Он лежал здесь. Ты точно никому не давала?
—Какому «никому»? — чуть не крикнула Анна, но тут же спохватилась и понизила голос. — Ты о чем?
Максим не ответил. Он вышел из комнаты, твердыми шагами направился в гостевую. Дверь была приоткрыта. Он постучал костяшками пальцев по косяку.
Игорь лежал на раскладушке, листая что-то на телефоне. Ольга раскладывала пасьянс на диванчике.
—Мы не помешали? — спросил Игорь, не отрываясь от экрана.
—Вы не видели мой паспорт? — прямо спросил Максим, глядя на них обоих. — Он пропал.
Ольга подняла на него удивленные, круглые глаза.
—Паспорт? Боже, какой кошмар! А ты хорошо поискал? Может, выронил где?
—Он лежал в папке с документами. В нашей спальне.
—Ну, мы-то в вашу спальню не заходим, — сказала Ольга, и в ее голосе зазвучала легкая обида. — Ты что же, думаешь, мы… Данилка, может, что брал? Даня!
Мальчик, игравший на полу, пожал плечами.
—Не брал.
—Видишь? — развела руками Ольга. — Обязательно найдется. Всегда же находится на самом видном месте.
Она говорила так убедительно, с такой искренней озабоченностью, что на мгновение Максим усомнился. Может, и правда выронил? Может, Костя утащил? Хотя ребенок до того ящика не доставал.
— Ладно, — сквозь зубы сказал Максим. — Если найдете, дайте знать.
Он вернулся в спальню. Анна стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи.
—Ну что? Что они сказали?
—Не видели, — отрезал Максим. Он сел на край кровати и зарыл лицо в ладонях. — Это они, Анна. Только они.
—Но зачем? Зачем им твой паспорт?
—Не знаю. Но это не случайность. Пропали только мои документы. Мои.
На следующее утро паспорт нашелся. Его «нашел» Игорь. Он протянул его Максиму с деловым видом, когда тот пил чай на кухне.
—Вот, братан, глянь. В коридоре, под вешалкой, валялся. Наверное, из кармана выпал когда.
Максим взял паспорт. Он был чистый, сухой. Если бы он неделю валялся под вешалкой на полу, где постоянно ходят, на нем были бы следы, пыль. Этого не было. Он молча сунул документ во внутренний карман рубашки. Спасибо не сказал. Игорь усмехнулся в усы и вышел.
Теперь тревога стала их общим, молчаливым фоном. Они перестали разговаривать на кухне, закрывались в спальне, разговаривали шепотом. Как заключенные в собственной квартире.
Анна пыталась выведать у сестры планы, осторожно расспрашивая о квартире.
—Оль, как там, с управляющей компанией? Они признали свою вину?
—Ой, ну эти бюрократы! — вздыхала Ольга. — Тянут резину. Но мы подали заявление, ждем комиссию. Скоро все решится.
—А жить там можно? Может, уже стоит ремонт начинать?
—Какое там! Сырость, грибок! Данилке вредно. Мы подумали… может, стоит вообще продать ту квартиру после всего этого. Купить что-то новое. Но это потом.
Идея продажи квартиры прозвучала так буднично, что Анна онемела. Значит, они планируют задержаться надолго. Очень надолго.
Кульминация наступила в пятницу. Анна вышла на балкон, чтобы развесить детские вещи. Балкон их спальни был совмещен с балконом гостевой комнаты, разделен лишь тонкой гипсокартонной перегородкой, не доходившей до потолка. Из щели доносились голоса. Ольга снова говорила по телефону, стоя на своем балконе.
Анна застыла, затаив дыхание.
—…Да нет, я говорю, тут все отлично, — голос Ольги был довольным, даже бодрым. — Никуда они не денутся. Сестра моя, она мягкая. А муж… Ну, он потерпит. Главное — закрепиться, ты ж понимаешь. Прописка, все дела… Да, через Тихонова. Он говорит, это реально, если есть основания… А основания будут, я уже бумаги готовлю. Акт о заливе — отличное основание для временной регистрации по этому адресу. Потом разберемся…
Анна не дышала. Кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело. Она не все поняла, но ключевые слова врезались в сознание, как ножи: «закрепиться», «прописка», «временная регистрация», «бумаги готовлю».
Она бесшумно отступила с балкона, заперла дверь и, прислонившись к стене, стала медленно сползать на пол. Руки дрожали. Теперь все встало на свои места. Никакого потопа. Никакой срочности. Был холодный, расчетливый план. Втереться в доверие. Остаться. Прописаться. А потом… Потом выселить их будет практически невозможно. Они станут законными жильцами.
Она сидела на полу, пока не услышала, как Ольга вернулась в комнату, напевая что-то себе под нос.
Вечером, уложив Костю, Анна рассказала все Максиму. Они лежали в темноте, плечом к плечу, и она шептала, срываясь, почти плача, пересказывая услышанное.
Максим слушал молча. Потом спросил тихо и очень спокойно:
—Ты уверена? Ты точно расслышала про прописку?
—Да. Она говорила «временная регистрация». И что это реально. И что у нее уже есть какие-то бумаги.
Максим резко поднялся и сел на кровати. В темноте был виден лишь силуэт его напряженной спины.
—Так. Все. Игра окончена.
—Что мы будем делать? — прошептала Анна.
—Завтра, — сказал Максим, и в его голосе прозвучала сталь, которой она не слышала очень давно. — Завтра мы с ними поговорим. Последний раз. Ты слышишь? Последний. Либо они съезжают добровольно. Либо мы начинаем войну. У нас нет другого выхода.
Он повернулся к ней, и в слабом свете от уличного фонаря она увидела его лицо. Оно было не злым. Оно было решительным. И это было страшнее любой злости.
—Ты готова, Анна? Готова поставить на кон отношения с сестрой? Потому что послезавтра у тебя сестры может не быть.
Анна посмотрела в темноту, туда, где за стеной спал ее сын. Потом на дверь, за которой находились люди, решившие отнять у них этот последний оплот. Она кивнула, хотя знала, что он в темноте не видит.
—Да. Готова.
В ту ночь они не спали. Лежали и слушали, как в соседней комнате храпит чужой человек, который пришел, чтобы украсть у них дом.
Утро началось с тяжелой, гнетущей тишины, которая была гуще любого шума. Анна чувствовала себя как перед экзаменом, на который не выучила ни одного билета. Она механически кормила Костю кашей, но сама не могла проглотить ни крошки. Максим молча пил чай на кухне, его взгляд был устремлен в одну точку на столе, но виделась Анне в этом взгляде стальная решимость.
Ровно в десять, как они и договорились, Максим поднялся из-за стола. Он не стал ждать, пока гости выйдут сами. Он прошел в гостиную, где Ольга смотрела телевизор, а Игорь что-то чинил на своем телефоне.
— Нам нужно поговорить. Всем, — сказал Максим, и его голос прозвучал негромко, но с такой неоспоримой интонацией, что Ольга сразу выключила телевизор пультом.
— Конечно, Максимушка, что случилось? — спросила она, натягивая на лицо маску участливого внимания.
Анна, держа на руках Костю, прислонилась к дверному косяку, как будто ища опору. Ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен всем.
— Сядьте, пожалуйста, — сказал Максим, указывая на диван. Сам он остался стоять. — Разговор будет недолгим и неприятным. Ваши две недели истекли вчера. Более того, мы выяснили, что история с потопом — ложь.
Ольга ахнула, приложив руку к груди. Игорь медленно поднял на Максима глаза, в которых мелькнуло что-то холодное и оценивающее.
— Что ты такое говоришь? — прошептала Ольга. — Какая ложь? У нас же есть акт!
—Мне все равно на ваш акт, — отрезал Максим. — Вы приехали сюда не из-за потопа. Вы приехали, чтобы здесь закрепиться. Я требую, чтобы вы собрали свои вещи и сегодня же съехали. До вечера.
Тишина повисла на несколько секунд, а затем была разорвана резким, громким смехом Игоря. Он откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу.
— Ох, братан, ну ты даешь! «Требую»… Сильно сказано. И куда же мы, по-твоему, съедем?
—Это ваши проблемы. В мотель, на съемную квартиру, обратно в свою незатопленную квартиру — куда угодно. Но не сюда.
Ольга перешла с шепота на высокую, визгливую ноту.
—Аня! Ты слышишь, что он говорит? Он выгоняет нас с ребенком на улицу! Сестру родную! Это же бесчеловечно!
—Это не бесчеловечно, — тихо, но четко сказала Анна, заставляя себя встретиться взглядом с сестрой. — Это справедливо. Вы обманули нас, Оля. Я слышала твой разговор на балконе. Про прописку. Про бумаги.
Лицо Ольги на мгновение исказила гримаса чистого, незамутненного злорадства. Так кошка смотрит на мышь, которую уже поймала. Но мигом она снова стала оскорбленной и несчастной.
— Какой ужас! Ты подслушивала? Да ты просто параноик, Ань! У тебя от бедности крыша едет! Я говорила подруге, что мы временно прописались у моей тети в Люберцах, чтобы очередь в садик для Данилки получить! И все! А ты уже драмы разводишь!
Анна почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Ложь была настолько гладкой, настолько правдоподобной, что на секунду в ее голове мелькнула мысль: «А вдруг?» Но она взглянула на Максима, на его каменное лицо, и поняла — нет. Не вдруг.
— Хватит, — сказал Максим, и в его голосе впервые зазвучала открытая, неподдельная злость. — Хватит врать в глаза. Вы съезжаете. Сегодня.
—Или что? — спокойно, почти лениво спросил Игорь. Он потянулся за пачкой сигарет, достал одну, закурил прямо в комнате, не спрашивая разрешения. — Позвонишь в полицию? Ну-ну, позвони. Объясни, что твоя жена сама пригласила свою родную сестру с семьей пожить, а теперь передумала. У нас нет с тобой договора аренды, братан. Мы не квартиранты. Мы — гости. Родственники. И выгнать нас ты не можешь.
Он сделал глубокую затяжку и выпустил дым в сторону Максима.
—А знаешь, что может полиция? Правильно — провести беседу. И все. Потому что факт налицо: мы тут живем. У нас здесь вещи, мы тут спим, готовим. Получаем почту, кстати, уже начали. Это называется, юридически, «фактическое принятие наследства»… то есть, не наследства, но смысл ты уловил. Мы впустили вас в свое жизненное пространство. И чтобы теперь нас отсюда вытурить через суд… Ох, братан, это год, а то и два судов, нервотрепки и денег. У тебя они есть?
Каждое слово било точно в цель. Максим побледнел. Он знал, что Игорь, в своей наглости, прав в главном: быстро выселить таких «гостей» практически невозможно. Нужны были веские доказательства, что они нарушают общественный порядок, не оплачивают счета. А они просто жили. Нагло, бесцеремонно, но жили.
— Вы заплатили хотя бы копейку за коммуналку? — сквозь зубы спросил Максим.
—А мы и не собирались, пока не определимся с суммами, — пожал плечами Игорь. — Но раз уж ты такой принципиальный, вот тебе тысяча рублей. Хватит? — Он швырнул на стол скомканную купюру.
Этот жест был последней каплей. Максим сделал шаг вперед. Анна инстинктивно вскрикнула:
—Макс, нет!
Но Максим остановился в сантиметре от Игоря.Они смотрели друг на друга: один — с холодной, животной злобой, другой — с презрительным спокойствием хищника, знающего свою силу.
— Вон, — прошипел Максим. — Сию секунду. Вон из моего дома.
—Твой дом? — усмехнулся Игорь, не отводя взгляда. — Интересно. А я тут уже чувствую себя как дома. И юридически я тут более защищен, чем ты думаешь. Так что, братан, либо принимаешь нас как родню и ведешь себя прилично, либо… — он сделал паузу, — либо ты сам можешь собрать вещички и пойти куда подальше. Со скандалом, с разборками. А мы с Олей Анечке и Косте поможем. Мы же семья.
Это было уже даже не наглость. Это была декларация войны. Они не просто отказывались уезжать. Они предлагали хозяевам уйти самим.
Анна громко заплакала, прижимая к себе перепуганного Костю. Ольга тут же вскочила и бросилась к ней.
—Видишь, видишь, до чего довел! Аня, родная, не слушай его! Он тебя и ребенка на улицу готов выставить из-за своих принципов! Мы остаемся с тобой! Мы защитим тебя!
Это было высшим пилотажем манипуляции. Они теперь были не захватчиками, а «защитниками» Анны от агрессивного мужа.
Максим посмотрел на жену, рыдающую в объятиях сестры, на самодовольное лицо Игоря, на испуганные глаза сына. Он понял, что проиграл этот раунд. Силы были неравны. Против наглости и беспринципности его честная ярость оказалась беспомощной.
Он развернулся и вышел из комнаты. Он прошел на кухню, схватил со стола свою кружку и со всей силы швырнул ее в раковину. Фарфор разлетелся с оглушительным треском на десятки острых осколков.
За его спиной раздался голос Игоря из гостиной:
—Мебель не ломай, братан. Это же теперь и наше тоже.
Максим опустил голову. Он стоял, сжимая края раковины белыми от напряжения пальцами, и слушал, как Ольга утешает его жену, как Игорь снова включает телевизор, как плачет его сын.
План «ультиматум» провалился. Теперь начинался ад под названием «война на истощение». И враг был внутри крепости. Он уже не просто сидел в осаде. Он захватил тронный зал.
Наступила новая реальность. Та, где не было места сомнениям или полумерам. После провала ультиматума в квартире воцарилась атмосфера холодной, молчаливой войны. Максим и Анна больше не разговаривали с Ольгой и Игорем. Они перестали замечать их, как будто те были невидимыми, но крайне неприятными призраками, наполняющими пространство своим присутствием.
Первым шагом обороны стало отключение Wi-Fi вечером того же дня. Максим зашел в настройки роутера и выставил расписание: с десяти вечера до семи утра интернет пропадал. В девять пятьдесят пять из гостиной раздался возмущенный крик Данилки, а через минуту — недовольный голос Игоря:
—Эй, что с интернетом?
Молчание было ему ответом.Игорь вышел в коридор, упершись взглядом в спину Максима, который мыл посуду.
—Я спрашиваю, сеть легла что ли?
—Не знаю, — не оборачиваясь, ответил Максим. — Может, провайдер. Может, трафик кончился. Платить нечем.
Он солгал,но солгал с ледяным спокойствием. Игорь что-то проворчал и удалился. Через полчаса он, не стесняясь, постучал в спальню, где Анна укладывала Костю.
—Анна, кинь пароль от своей точки доступа с телефона. Ребенку мультики посмотреть.
—Батарея садится, — сквозь зубы ответила Анна, глядя в потолок. — И точка не раздает.
Дверь захлопнулась с такой силой,что Костя вздрогнул.
На следующий день Максим сменил замок на двери в спальню. Не на новый, а просто поставил дополнительный крючок изнутри. Жест был символическим, но важным: это была их единственная суверенная территория. Ключ они не прятали, его просто не было. Вход по приглашению. Приглашения не последовало.
Ответные меры не заставили себя ждать. В ту же ночь, когда Максим после смены попытался уснуть, из-за стены начала доноситься музыка. Не громкая, но с навязчивым, монотонным басом, который проникал сквозь стены и отдавался в висках. Ровно в половине первого ночи. Максим встал, подошел к стене и трижды ударил по ней кулаком. Музыка прибавила громкости. Он оделся, вышел в коридор и распахнул дверь в гостевую, не стуча. Игорь сидел в кресле с наушниками на шее, откуда и шел звук. Он поднял на Максима спокойные глаза.
—Не спится? Я вот тоже. Нервы.
—Сделай тише.
—В своей комнате? А по-моему, я имею право.
—Сейчас я выброшу эти наушники в окно вместе с твоим телефоном. Имею право, — голос Максима был тихим и очень опасным.
Игорь оценивающе посмотрел на него,потом хмыкнул и убавил звук. Музыка стихла. Это была маленькая победа, но она пахла порохом. Теперь никто не сомневался: правила исчезли.
Быт стал полем боя. Анна, поняв, что продукты из холодильника исчезают с катастрофической скоростью, начала прятать еду. Молоко, яйца, купленную на последние деньги детскую творожную запеканку — все это она заносила в спальню и ставила на подоконник, за штору. Холодно, но не так холодно, как в холодильнике. Запас хлеба и крупы она переложила в свою тумбочку. Это выглядело жалко и унизительно, но иного выхода не было.
Ольга отреагировала с театральным возмущением. Утром, не найдя молока, она устроила сцену прямо на кухне, обращаясь в пустоту:
—Интересно, куда могло деться молоко? Неужели в квартире завелась огромная серая мышь, которая все прячет в норку? Даня, ты не брал? Нет? Вот чудеса!
Анна,кормящая Костю в соседней комнате, чувствовала, как по ее щекам разливается жгучий стыд. Но она молчала. Молчание было ее оружием.
Однажды, вернувшись с прогулки с Костей, Анна не нашла на привычном месте в прихожей новых сандалий сына. Она обыскала все. Сандалий не было. В гостиной на полу сидел Данилка. На его ногах были знакомые синие сандалии с мигалками. Те самые, которые они с Максимом выбирали так долго, на которые копили.
—Ольга! — не выдержала Анна. Ее голос дрогнул от ярости. — Это сандалии Кости!
Ольга вышла из гостевой,хмурая.
—Опять? Данилка говорит, он нашел их в шкафу. Старые, наверное.
—Они не старые! Они новые! Он их вчера впервые надел!
—Анечка, успокойся, — сказала Ольга с фальшивым сочувствием. — Ну, похожие. Все сандалии для мальчиков похожи. Не скандаль. Мы купим ему таких же.
—Снимите. Сейчас же.
В этот момент из комнаты вышел Игорь,босой.
—Чего шумите? Сандалики? Да отстань ты, ерунда. Пусть дети носят. Или они золотые? — он грубо дернул сандалию с ноги Данилки и швырнул ее в сторону Анны. Та упала к ее ногам. Вторая полетела следом. — На, подавись.
Костя, испугавшись криков, заплакал. Анна, едва сдерживая слезы, подхватила сандалии и сына и ушла в спальню, захлопнув дверь. Она сидела на кровати, трясясь от обиды и бессилия, а Костя обнимал ее за шею и тихонько хныкал. Они не могли защитить даже обувь своего ребенка.
Максим, узнав вечером о сандалиях, ничего не сказал. Он просто взял отвертку и аккуратно снял ручку с двери в гостевую комнату. Теперь их «гости» не могли закрыться изнутри. Мелочь, но акт психологического давления. На следующий день Игорь, обнаружив пропажу ручки, громко расхохотался во всем доме:
—Класс! Прямо детский сад! Ну, хоть проветривать будем лучше!
Он не стал ставить ручку на место. Он демонстративно оставил дверь открытой, превратив их комнату в проходной двор. Оттуда теперь доносилось все: и храп, и беседы, и звуки телевизора. Это была их ответная мера — отказаться от приватности, чтобы лишить приватности других.
Анна физически истощала. Она почти не спала, постоянно прислушиваясь к шумам в квартире. Ела она плохо, нервы сжимали желудок в тугой узел. Ее единственной отдушиной был Костя, но и с ним она стала срываться — раздражалась на его капризы, потом рыдала, прося прощения, хотя двухлетний ребенок не понимал слов, только чувствовал мамину панику.
Кульминацией нервного срыва стал инцидент с игрушкой. Костя, играя в спальне, нашел на нижней полке шкафа свою старую, потрепанную, но очень любимую плюшевую собаку. Он обрадовался, прижал ее к себе. Через пять минут в спальню без стука вошел Данилка. Он увидел собаку, подошел и вырвал ее из рук Кости.
—Моя!
Костя расплакался.Анна, которая в этот момент разбирала белье, резко обернулась.
—Данилка, отдай! Это Костина игрушка!
—Моя! — упрямо повторил мальчик, крепко вцепившись в игрушку.
Из-за его спины появилась Ольга.
—Ой, опять игрушки? Данилка, ну сколько можно, отдай!
—Не отдам! Моя!
И вдруг Ольга вздохнула и сказала Анне с наигранным сожалением:
—Ань, знаешь, он действительно ее из дома привез. Похожая, конечно, но его. У тебя же нет на нее чека?
Что-то в Анне оборвалось. Тихий, рациональный щелчок. Она не кричала. Она медленно подошла к Ольге, выхватила собаку из рук Данилки, вернула ревущему Коле и, глядя сестре прямо в глаза, сказала совершенно ровным, монотонным голосом:
—Вон. Из моей комнаты. Сейчас. И если твой ребенок еще раз возьмет что-то, что принадлежит моему сыну, я вышвырну эту вещь в мусорный chute вместе с вашими чемоданами. Поняла?
Ольга отшатнулась. Она впервые увидела в глазах сестры не вину, не растерянность, а чистую, холодную ненависть. Она молча увела хныкающего Данилку.
Анна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и стала медленно сползать на пол. Слез не было. Была пустота и леденящая душу решимость. Она сидела на полу, а Костя, забыв про собаку, подполз к ней и прижался щекой к ее колену.
В этот вечер Максим, вернувшись, нашел ее так — сидящей на полу в спальне, с остекленевшим взглядом.
—Все, — тихо сказала она, не глядя на него. — Я больше не могу. Я схожу с ума. Они убьют меня. Медленно. Они убьют нас всех.
Максим сел рядом с ней на пол,обнял за плечи. Она не ответила на объятие, была как деревянная.
—Завтра, — сказал он. — Завтра я не пойду на работу. Пойду к юристу. И к участковому. Это конец. Мы пробовали по-хорошему. Теперь будем по закону. Какой бы он ни был.
Он говорил это, но в его голосе не было уверенности. Была только усталость и та же пустота, что и у нее. Закон — это медленно. А они сходили с ума уже сейчас. Их дом превратился в клетку, а захватчики наслаждались зрелищем, как медленно гаснут свет в глазах тех, кто когда-то впустил их за порог.
Визит к юристу был похож на глоток ледяного, трезвого воздуха после угарной атмосферы квартиры. Адвокат, женщина лет пятидесяти с усталым, умным лицом и дорогой, но неброской ручкой в руках, выслушала Максима внимательно, не перебивая. Он излагал факты сухо, как доклад, стараясь выжать из себя эмоции: пропажа паспорта, разговор о прописке, бытовой террор, откровенный отказ съезжать.
— Вы их владельцу квартиры, господин Соколов? — спросила адвокат, Елена Викторовна, когда он закончил.
—Да. Квартира в ипотеке, но я единственный собственник. Прописаны я, жена и сын.
—И они не имеют доли, не являются родственниками, которым положена обязательная доля?
—Нет. Сестра жены. И ее муж.
—И они не вносили платежи за жилье, не оплачивали капитальный ремонт?
—Нет. Ни копейки. Только слова.
Елена Викторовна отложила ручку,сложила пальцы домиком.
—Ситуация, к сожалению, типовая. Они не являются нанимателями по договору. Они — так называемые «фактические жильцы», вселившиеся с согласия собственника. Ваше согласие, пусть и вынужденное, у них, считайте, есть. Выгнать их силой вы не можете — это самоуправство. Вызвать полицию для немедленного выселения — тоже. Оснований для этого нет, если они не угрожают вашей жизни, не ломают имущество.
—А моральный террор? — с горькой усмешкой спросил Максим. — По ночам музыку включают, вещи воруют, ребенка доводят до истерик?
—Сложно доказуемо. Нужны записи, свидетельские показания, акты участкового о шуме в ночное время. И даже с этим суд будет рассматривать дело о выселении не один месяц. А то и год. У вас есть на это время, нервы и деньги?
Максим молчал. У него не было ни того, ни другого, ни третьего.
—Что же мне делать? Смириться?
—Нет. Вы начинаете действовать по закону, методично и хладнокровно. Первое: немедленно пишете заявление участковому. Описываете всю ситуацию, акцентируете внимание на краже документов — это уже уголовщина, статья 325 УК. Упоминаете угрозы. Пусть участковый проведет с ними беседу. Это не выселит, но создаст административный прессинг. Второе: собираете доказательства. Все. Диктофонные записи их угроз, скриншоты переписок, если есть, видео, фиксирующее нарушение вашего покоя. Особенно в ночное время. Третье: прекращаете любые бытовые взаимодействия. Вы им не родственники, вы сторона конфликта. Не разговариваете, не делитесь едой, не разрешайте пользоваться вашими вещами. Четвертое и самое важное: узнайте реальную ситуацию с их жильем. Если они вам соврали про потоп и свою квартиру — это ключ. Потому что тогда их вселение к вам — мошенничество. И с этим уже можно идти в полицию с заявлением о мошеннических действиях.
Она сделала паузу,глядя на его изможденное лицо.
—Это война на истощение, господин Соколов. Но закон на вашей стороне. Нужно только перевести конфликт из бытовой склоки в юридическое поле. И запастись терпением. Много терпения.
Максим вышел от нее с папкой, где были образцы заявлений и распечатанные статьи законов. В голове прояснилось, но на душе стало еще тяжелее. Год. Целый год такой жизни? Он физически чувствовал, что не выдержит.
Участковый, молодой лейтенант с равнодушными глазами, принял его заявление, кивая.
—Понял, понял. Семейные разборки. Надо мирно договариваться.
—Это не семейные разборки, — сквозь зубы сказал Максим. — Это незаконное проживание и психологическое насилие.
—Ну, прописка-то у них временная? Нет? Значит, просто поживают. Согласие было?
—Было. Но его вынудили обманом.
—Сложно доказать. Ладно, я заеду, проведу беседу. Но вы уж тоже не горячитесь. Мир, да лад.
Участковый «заехал» через два дня. Его визит был похож на скверный анекдот. Он постучал, вошел, снял ботинки (единственное, что ему удалось), и в течение десяти минут выслушивал обе стороны в гостиной. Ольга рыдала, рассказывая о бедственном положении и черствости родни. Игорь стоял навытяжку, изображая законопослушного гражданина, пострадавшего от потопа. Максим молча тыкал пальцем в свое заявление. Анна сидела, отвернувшись к окну, не в силах смотреть на эту пародию на правосудие.
— Так, ясно, — сказал участковый, когда голоса стихли. — Граждане, нужно жить дружно. Вы же родственники. Вы, — он кивнул Игорю и Ольге, — уважайте покой хозяев. А вы, — взгляд на Максима, — проявите понимание к тяжелой ситуации. Нашли бы какой компромисс. А то шум, скандалы… Мне потом по ночам ездить, оформлять. Никому не надо.
Он ушел, оставив в воздухе тяжелый шлейф бесполезности. Компромисс. Слово, от которого у Максима свело скулы.
Эффект от визита, однако, был. Но обратный. Как только дверь закрылась за участковым, маска страдания соскользнула с лица Ольги. Она посмотрела на Максима с холодным торжеством.
—Ну что, позвал копов? Помогло? Теперь они в курсе. И записали, что мы тут на законных основаниях. Молодец, прояснил ситуацию.
Игорь, хихикая, достал пачку сигарет.
—Беседа, говоришь? Полезная беседа. Теперь мы официально знакомы с участковым. Очень полезно.
Их наглость, подпитанная ощущением безнаказанности, возросла вдвое. В тот же день, вернувшись из магазина, Анна не нашла в холодильнике детского творожка, который купила для Кости. Она купила его на последние деньги, отложенные с утренних продуктов. Она обернулась и увидела Данилку на кухне. Он доедал творожок, зачерпывая его прямо из баночки своей ложкой.
—Это было для Кости, — тихо сказала Анна. Голос не слушался ее.
Ольга,стоявшая рядом, пожала плечами.
—Он же ребенок, проголодался. Ты что, из-за какой-то творожной массы будешь скандалить? Купишь еще.
Анна не ответила. Она медленно развернулась, вышла из кухни, зашла в спальню, где на подоконнике стояла ее заначка — упаковка молока и немного сыра. Она взяла молоко и, проходя обратно через кухню, не глядя, вылила его в раковину. Пол-литра. Белая струя с бульканьем утекла в слив.
—Эй! — крикнула Ольга. — Ты что делаешь?
—Это же просто молоко, — ответила Анна тем же деревянным тоном, каким сестра говорила о творожке. — Выльется, куплю еще.
Это был первый ответный выпад, который попал в цель. Ольга онемела от такой дерзости. Анна почувствовала дикую, почти истерическую жалость к вылитому молоку и дикое же удовлетворение. Она ударила. Пусть по себе, но ударила.
Вечером Максим собрал семейный совет в спальне. Костя спал.
—Юрист сказал, нужны доказательства. И нужна информация об их квартире. У меня есть идея, — он посмотрел на Анну. — Ты помнишь, Ольга когда-то хвасталась, какой у них шикарный домовладелец? Что он всегда на связи, все оперативно решает?
—Кажется… Да, говорила, — кивнула Анна.
—Найди в ее соцсетях, может, она его в друзьях добавила или отмечала. Или просто поищи по названию управляющей компании их дома. Нужен телефон. Я позвоню. Под видом… Не знаю, потенциального арендатора или покупателя их квартиры. Узнаю, правда ли там был потоп и в каком она состоянии.
Анна, оживившись, стала листать телефон. Через полчаса она нашла. Старую фотографию, где Ольга стояла у подъезда. На подъезде была табличка с названием УК. Еще через час Максим, выйдя «покурить» на лестничную клетку, набрал номер, найденный в интернете.
Разговор был коротким. Он представился человеком, интересующимся квартирой такой-то по такому-то адресу, так как слышал, что жильцы съезжают после залива. Девушка в УК удивилась.
—Никто не съезжал оттуда. И залива в этом месяце не было. Последний был полгода назад, на втором этаже. А эта квартира… Вы знаете, они просто съехали. В одностороннем порядке расторгли договор, даже не предупредив. Оставили долг за коммуналку и частичный ремонт. Мы как раз материалы для передачи судебным приставам собираем.
Максим поблагодарил, положил трубку. Он стоял на холодной лестничной клетке, прислонившись лбом к бетонной стене. Теперь у него было оружие. Не просто подозрения, а факт. Ложь. Мошенничество. Долг. Они не жертвы. Они беглецы. Беглецы, которые решили сделать своим новым убежищем его дом.
Он вернулся в квартиру. Из гостиной доносились звуки телевизора и смех. Он прошел в спальню, где Анна с надеждой смотрела на него.
—Ты был прав, — тихо сказал он. — Никакого потопа. Они сбежали от долгов. Оставили свою квартиру в полном порядке, кроме неоплаченных счетов.
На лице Анны не было радости. Было горькое, опустошающее понимание. Сестра, которую она жалела, которая была «в беде», оказалась не жертвой, а расчетливой авантюристкой.
—Что будем делать?
—Завтра, — сказал Максим, и в его глазах впервые за много дней появился не отсвет отчаяния, а твердый огонь. — Завтра я пишу заявление в полицию. О мошенничестве. А ты… Ты поговоришь с сестрой. Последний раз. Скажешь ей все, что мы знаем. И дашь последний шанс убраться добровольно, пока не началась настоящая уголовщина.
Они смотрели друг на друга в полумраке комнаты. Впервые за долгое время они были не просто жертвами, а союзниками, выработавшими план. Хрупкая, зыбкая надежда, выстраданная через унижения, поселилась в их спальне. Но они оба знали — завтрашний разговор будет самым тяжелым. Потому что в нем рухнет последнее — вера в родство. Останется только голая, безобразная правда.
Они договорились действовать на рассвете, в то самое время, когда квартира, наконец, ненадолго погружалась в сон. Игорь храпел за стенкой, Ольга и Данилка спали. В шесть утра Анна, не сомкнувшая глаз, поднялась с кровати. Она оделась во все темное, будто собиралась не на тяжелый разговор, а на похороны. Что-то действительно должно было умереть сегодня. Максим молча кивнул ей, взяв на руки спящего Костю. Они вышли в коридор. Он прошел на кухню, чтобы дать ей время, и сел у окна, прижимая к себе сына, глядя, как за окном медленно светлеет хмурое небо.
Анна подошла к двери гостевой комнаты. Ручки не было, дверь была приоткрыта. Она толкнула ее, и та бесшумно распахнулась. В комнате пахло табаком, потом и дешевым одеколоном. На раскладушке лежал Игорь, разметавшись. На диванчике, прижавшись к стене, спала Ольга, а рядом, свернувшись калачиком, — Данилка. Анна смотрела на сестру и не чувствовала ничего, кроме ледяной, всепоглощающей пустоты. Ни любви, ни жалости, ни даже ненависти.
— Ольга, — позвала она тихо, но твердо. — Проснись. Нам нужно поговорить.
Ольга пошевелилась, открыла глаза. Увидев Анну в дверном проеме, она сначала попыталась натянуть на лицо привычную маску сонной обиды, но что-то в позе и взгляде сестры заставило ее насторожиться. Она осторожно выбралась, накинула халат и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.
— Что случилось? Так рано… — начала она, но Анна перебила ее. Голос у Анны был ровный, низкий, без единой дрожи.
— Собирай вещи. Вы съезжаете. Сегодня. Сейчас.
Ольга фыркнула, потерла глаза.
—Опять за свое? Максим тебя подослал? Мы же все выяснили…
—Выяснили мы, — Анна сделала шаг вперед, и Ольга невольно отступила. — Мы выяснили, что в вашей квартире не было никакого потопа. Что вы съехали оттуда, потому что накопили долги за коммуналку и за ремонт. Что управляющая компания готовит документы для судебных приставов. Вы не жертвы. Вы беглецы. И вы прибежали сюда, чтобы сесть нам на шею.
Глаза Ольги округлились. На ее лице застыло выражение искреннего, почти детского изумления. Так бывает, когда очень наглую ложь вдруг тычут в нее фактами.
—Это… Это бред. Кто тебе такое наговорил?
—Я сама звонила в вашу УК, — солгала Анна, чтобы не выдать Максима. — Представилась родственницей. Мне все рассказали. Так что хватит врать, Оля. В последний раз хватит.
Изумление на лице Ольги стало медленно таять, как маска изо льда под струей горячей воды. Его сменила злость. Холодная, спокойная, бытовая злость.
—Ах, вот как? Шпионить за сестрой взялась? Молодец. Ну и что с того? Да, проблемы с деньгами. Так у всех бывает. Мы родственники, мы должны помогать друг другу в трудную минуту! А ты вместо помощи — тычем, тычем, выясняем! Какая ты стала мелочная, Ань. Жадина.
— Жадина? — Анна засмеялась коротким, сухим, как щепка, смешком. — Это вы, приехав сюда втридорога, съели наш последний творожок, сломали моего сына режим, украли у мужа паспорт, чтобы что-то там «оформить», называете меня жадиной? Вы не родственники. Вы — пиявки. И я от вас устала.
Ольга скрестила руки на груди. Ее губы истянулись в тонкую, презрительную ниточку.
—И что ты сделаешь? Опять полицию вызовешь? Так они уже тут были. Участковый видел, что мы живем. У нас есть права.
—Права есть у нас, — раздался за спиной у Анны голос Максима. Он стоял в дверях кухни, все так же держа на руках Костю, который, проснувшись, тихо хныкал. — Право собственности. А у вас есть долги, ложь и уголовно наказуемое мошенничество. Заявление уже написано. Сейчас я поеду и подам его. А вместе с ним — заявление о краже документов. Хочешь, чтобы твоего мужа взяли за это? Или чтобы приставы описали это барахло, — он кивнул головой в сторону комнаты, — за долги по коммуналке? Выбирай.
Игорь, разбуженный голосами, вышел из комнаты. Он был без майки, волосы всклокочены.
—Чего шумим?
—Нас выгоняют, — сообщила ему Ольга, не отрывая взгляда от Анны. — С полицией и угрозами.
Игорь посмотрел на Максима,на его каменное лицо, на ребенка у него на руках. Посмотрел на Анну, которая стояла, выпрямившись, и смотрела на сестру с таким отвращением, будто та была чем-то ядовитым. Он понял. Игра была проиграна. Их блеф раскрыли. И теперь на кону была не просто комфортная жизнь за чужой счет, а реальные проблемы с законом. Игорь был авантюристом, но не идиотом.
— Ладно, — хрипло сказал он. — Хватит. Собираемся.
—Что? — резко обернулась к нему Ольга. — Игорь, ты что? Они ничего не докажут!
—Докажут, — отрезал он. — По глазам вижу. Надоело тут. Вонь, теснота, истерички кругом. Поедем к моей матери в область. Там просторно.
Это была его попытка сохранить лицо. Ольга хотела что-то возразить, но увидела в его глазах не просто усталость, а решимость. Она обернулась к Анне, и ее лицо исказила настоящая, не наигранная ненависть.
—Довольна? Выгнала сестру с ребенком. Надеюсь, тебе теперь спокойно спится будет. Ты мне больше не сестра. Ты — чужая.
Эти слова, которые должны были быть ударом, пролетели мимо. Анна только почувствовала, как огромная, давившая на плечи тяжесть начала понемногу ослабевать.
—Ты перестала быть моей сестрой в тот день, когда решила обмануть меня и сесть мне на шею, — тихо ответила Анна. — Упакуйте все. До двенадцати. Ключи — на столе. И никогда. Никогда не звоните и не приходите сюда снова.
Она развернулась и пошла на кухню. Ей нужно было сесть, потому что ноги вдруг стали ватными. Максим передал ей Костю, который тянулся к ней с плачем. Она прижала сына к себе, зарылась лицом в его мягкую макушку и, наконец, разрешила себе заплакать. Тихими, беззвучными слезами, от которых все тело содрогалось мелкой дрожью. Это были слезы не боли, а невероятного, всепоглощающего облегчения.
Сборы заняли три часа. Ольга и Игорь укладывали вещи молча, с грохотом хлопали чемоданами, демонстративно ломая старую полку в прихожей. Данилка хныкал и капризничал. Никто с ними не разговаривал. Максим стоял на кухне, как часовой, наблюдая за процессом. Анна сидела в спальне с Костей, слушая каждый звук, боясь, что они передумают.
Ровно в двенадцать Игорь выкатил последний чемодан в коридор.
—Готово. Телегу заказали.
—Ключи, — напомнил Максим.
Ольга,бледная, с поджатыми губами, с силой швырнула связку ключей на пол в прихожей. Они звякнули о линолеум.
—Забирай свою конуру.
Она посмотрела в сторону спальни,но дверь была закрыта. Потом она взяла Данилку за руку и, не прощаясь, вышла на лестничную площадку. Игорь, пыхтя, поволок чемоданы за ней. Дверь в квартиру захлопнулась.
Наступила тишина. Не та, враждебная, что была последние недели, а другая. Пустая, звенящая, но уже своя. Максим медленно подошел к двери, повернул задвижку, затем щеколду. Он прислонился лбом к холодному дереву и закрыл глаза.
Через несколько минут Анна вышла из спальни. Она прошлась по квартире. Гостевая комната зияла пустотой и беспорядком: смятые простыни на диване, окурки в пепельнице, пятно от чего-то на полу. На кухне — грязная посуда в раковине. В ванной — полотенца, брошенные в углу.
Она подошла к прихожей, где на полу все еще лежали ключи. Она подняла их. Маленький, холодный металл в ладони. Ключи от ее ада. Она протянула их Максиму.
— Все, — прошептала она.
—Все, — согласился он.
Они обнялись, втроем — он, она и Костя, затихший между ними. Не было радости. Не было праздника. Была только усталость, глубокая, как колодец, и тихое, осторожное чувство, что кошмар, наконец, закончился.
Позже, когда Костя уснул, они начали уборку. Молча, не торопясь. Выбросили оставшийся мусор, вымыли полы, проветрили комнаты. Стирали белье, на котором спали чужие люди. Словно пытались стереть саму память об их присутствии.
Вечером они сидели на чистом диване в гостиной. Телевизор был выключен. Было тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном шумит дождь.
—Прости меня, — вдруг сказала Анна, не глядя на мужа. — За то, что впустила их. За все эти недели.
—Не ты виновата, — ответил Максим, глядя в окно на струи дождя. — Виноваты те, кто пользуется добротой. Кто называет это слабостью.
Он обнял ее за плечи. Она прижалась к нему.
—Что теперь? — спросила она.
—Теперь мы живем. Один день за раз. И учимся снова доверять только друг другу.
За окном стемнело. В их квартире, разгромленной и опустошенной, но снова ихшей, наконец-то погас свет. Кошмар отступил. Осталась лишь тихая, горькая победа и долгая-долгая работа по восстановлению того, что нельзя было увидеть глазами, но что было разбито вдребезги — чувства дома, безопасности и веры в то, что слово «семья» не всегда бывает синонимом слова «предательство».