История знает множество странных войн, но Сибирская экспедиция 1918-1920 годов стоит среди них особняком. Это была не война за территорию или ресурсы. Это была интервенция без чёткой цели, проведённая коалицией без единства, на территории, которую никто из участников не понимал. Американский контингент, известный как AEF Siberia, стал живым воплощением этой стратегической шизофрении: великолепно оснащённая, дисциплинированная сила, брошенная в ледяной хаос Гражданской войны, чтобы выполнять миссию, которую не мог внятно сформулировать даже президент Вильсон.
Абсурд ситуации заключался в том, что сам Вильсон до последнего сопротивлялся вмешательству, подписав директиву лишь под давлением союзников — и одновременно запретив своим войскам участвовать в боевых действиях, создав ситуацию, в которой любое решение командира считалось неправильным.
Решение об интервенции созрело в Вашингтоне летом 1918 года под давлением двух факторов. Первый — отчаянное положение Антанты на Западном фронте после Брестского мира и выхода России из войны. Второй — драма 50-тысячного Чехословацкого корпуса, который, пытаясь по Транссибу эвакуироваться из России, вступил в конфликт с большевиками и оказался в ловушке. Формальные цели США были прописаны в лаконичной директиве Вильсона: помочь чехам, охранять военные склады во Владивостоке и «не вмешиваться во внутренние дела России». На практике эти благородные тезисы рассыпались при первом соприкосновении с реальностью.
Вашингтон плохо представлял себе географию региона: карты были устаревшими, станции не совпадали с обозначениями, а расстояния, которые в столице считались «скромными», в Сибири оказывались многодневными переходами через пустоту.
Главной проблемой стал даже не холод, достигавший -45°C, а тотальная неопределённость. Кто здесь враг? Большевики? Но с ними формально не воевали. Антибольшевистские силы адмирала Колчака? Но они, в глазах американских солдат, часто мало отличались от бандитов. Особенно отталкивали казаки атамана Семёнова и Калмыкова, чьи зверства над мирным населением командующий экспедицией генерал Уильям Грейвс пресекал, рискуя конфликтом с союзниками.
Грейвс, к слову, был единственным командующим интервентов, последовательно отказывавшимся поддерживать Колчака, называя войска Семёнова «бандитскими организациями» и заполняя отчёты свидетельствами насилия. Японцы, отправившие в регион не 7, а 70 тысяч солдат, вели откровенно оккупационную политику, вызывая подозрения у Грейвса.
Американские патрули несколько раз едва не вступали в бой с японцами, и в донесениях Грейвс отмечал, что «главная угроза миссии — это действия союзников, а не большевиков». Британцы и французы открыто поддерживали белых, нарушая принцип невмешательства. Американцы оказались в центре этого варева, пытаясь сохранять нейтралитет, который все остальные считали либо глупостью, либо предательством.
Тактически корпус был безупречен. Солдаты 27-го и 31-го пехотных полков прибыли с лучшим вооружением своей эпохи: винтовки M1903 Springfield, новейшие ручные пулемёты Browning Automatic Rifle (BAR), тяжёлые Browning M1917 и надежные «Кольты-Виккерсы». Пистолет M1911 заработал среди местных жителей и бойцов всех мастей легендарную репутацию как «американский кольт», способный остановить лошадь или пробить лёгкое укрытие. Логистика обеспечила миллионы патронов. Но всё это технологическое превосходство было бессмысленным. Основной деятельностью стали бесконечные парады во Владивостоке, патрулирование отрезков Транссиба и ожидание приказов, которые никогда не приходили. При этом инженеры корпуса поражались состоянию магистрали: от зимних перепадов рельсы лопались так часто, что участок под Хабаровском прозвали «дорогой из стекла».
Сибиряки прозвали американцев «полярными медведями», поражаясь их дисциплине, меховым мундирам и тому, что они не брали взяток — редкость, настолько удивительная, что о ней ходили истории по всей линии Транссиба.
Единственный зафиксированный серьёзный бой произошёл уже в январе 1920 года, когда взвод американцев у станции Романовка отразил атаку бронепоезда «Разрушитель», принадлежавшего казакам Семёнова, успевшим сменить белые кокарды на красные звёзды. Это столкновение, стоившее двух жизней, стало символом всей кампании: бой против неясного противника, в сорокаградусный мороз, за позицию, не имевшую стратегического значения. Температура была настолько низкой, что затворы пулемётов густели как смола, а командир взвода не мог быть уверен, кто именно атакует: в отчёте значилось, что «казаки могли быть красными или просто делали вид, что они красные». В этом эпизоде концентрация абсурда: идеальная оборона — в бою, который не должен был состояться.
Эвакуация началась летом 1919-го после падения режима Колчака и стала признанием полного провала. Американцы ушли, оставив после себя 48 погибших в стычках и около 150 умерших от болезней и обморожений. Японцы задержались до 1922 года, успев крепко вцепиться в Приморье. Кампанию в Сибири в США забыли именно потому, что её никто так и не понял.
Историческое значение Сибирской экспедиции не в её военных успехах, которых не было, а в её показательности. Это был первый в XX веке опыт США в долгосрочной интервенции с гуманитарно-политическим подтекстом — и опыт катастрофический. Он показал, что даже самое совершенное оружие и тренированные солдаты беспомощны без ясной политической цели и понимания местной специфики. Сибирская кампания стала «нулевым Афганистаном» — ранним предупреждением о том, что стратегическая неопределённость неизбежно превращает тактическое превосходство в прах.
Это была война, которую все её участники — от рядового до президента — предпочли бы поскорее забыть. И они её забыли, оставив в истории лишь странный эпизод о том, как американские «полярные медведи» провели полтора года в сибирской тайге, охраняя железную дорогу в никуда от врагов, которых так и не смогли определить.