Глава 4: Тюрьма для призраков
Данные, загруженные Игорем в навигатор Гади, привели их не к очередному полю или руинам. Они привели к «Вершине» — автоматизированному исправительному комплексу допотопной эпохи, печально известному на «Перевале» как место, куда не ходят даже отчаянные сталкеры.
В отличие от «Флоры», здесь не было тоски. Здесь витал холодный, методичный гнев. Комплекс, напоминающий гигантскую бетонную гробницу с вышками и колючей проволокой (ныне ржавой и местами кристаллизовавшейся в причудливые шипы), излучал не боль незавершённости, а ярость заточения.
— Судя по всему, — говорила Гадя, изучая сканы с дрона, — система управления тюрьмой не отключилась во время Коллапса. Она... зациклилась. Бесконечно выполняет протоколы содержания, охраны и... наказания. Только заключённых и охраны давно нет в живых. Остались лишь их... эмоциональные отпечатки, вмороженные в пси-поле места. И система обслуживает их.
— То есть, мы идём не в тюрьму, а в её призрак? — уточнил Андрей. — Где алгоритмы играют в палачей и жертв?
— Хуже, — ответила Гадя. — Алгоритмы стали палачами для самих призраков. И те злятся. Система не даёт им покоя, вечно воспроизводя момент их страха, ярости, отчаяния. Это не петля тоски. Это петля насилия. И Игорь прав — этот «пациент» будет сопротивляться лечению. Он не захочет «уснуть». Он захочет сражаться.
Редискин смотрел на мрачное здание. Внутри что-то мерцало тусклым, красноватым светом, похожим на аварийную подсветку. Иногда по проволоке пробегала судорога синего электрического разряда.
— Значит, подход нужен другой, — сказал он. — Не усыпление, а... переговоры? Или разрыв петли?
— Сначала — разведка, — парировал Ёж, проверяя уже не только нож, но и нестандартное снаряжение — светошумовые гранаты и портативные глушители, которые Гадя модифицировала для подавления локальных пси-полей. — Нужно найти «мозг» — главный серверный зал или центр управления. Там, возможно, можно будет или вручную отключить систему, или... поговорить с тем, кто в ней застрял.
— Будьте готовы к иллюзиям, — тихо добавила Галина, её лицо было бледным. — Гнев... он искажает восприятие. Он будет пытаться нас обмануть, напугать, столкнуть друг с другом.
Колонна подъехала к массивным, полуоткрытым воротам. На ржавой табличке едва читалось: «Объект 734-«Вершина». Соблюдайте тишину. Нарушители будут обезврежены». Слово «обезврежены» было исчерчено, и под ним кто-то выцарапал другое, куда более простое и страшное: «Уничтожены».
Двигатели заглохли. Тишина снаружи была обманчивой. От самой «Вершины» веяло таким напряжением, что воздух словно гудел.
— По конфигурации, — сказал Редискин, глядя на план на планшете Гади. — Входим малыми группами. Связь через проводные каналы, эфир здесь будет забит помехами или того хуже. Ёж, Электричка — на разведку маршрута к предполагаемому ЦУПу. Гадя, Андрей — с нами, основная группа. Ганс, Тимофей — прикрытие тыла и связь с «Перевалом». Всё по плану «Тишина». Никакой лишней стрельбы. Наша цель — не сражение, а проникновение.
Они вошли внутрь.
Воздух в тюрьме был сухим, пыльным и наэлектризованным — не в буквальном смысле, а на уровне восприятия. Каждый шаг отдавался эхом по длинным, серым коридорам, но эхо это было странным — оно возвращалось не сразу, а с опозданием, и иногда звучало иначе, чем исходный звук. Будто коридоры подражали им.
Стены были испещрены не граффити, а царапинами. Глубокими, хаотичными, как будто их оставляли не инструменты, а отчаянные пальцы и каблуки. Иногда эти царапины складывались в почти узнаваемые слова: «СВОБОДА», «ВИНОВАТ», «БОЛЬНО».
— Смотрите, — указала Галина фонарём на решётку одной из камер. Металл прутьев в одном месте был не просто разорван, а расплавлен изнутри наружу, будто от чудовищного жара, исходившего от самого заключённого.
Внезапно, в конце коридора промелькнула тень — человеческая, но двигавшаяся рывками, неестественно быстро. Рация Ёжа шепнула в наушниках у всех: «Контакт. Неживой. Или не совсем. Проследил до развилки, исчез. Будьте осторожны, здесь не одни».
План Гади показывал, что путь к серверной лежал через блок камер общего содержания — огромный зал с многоярусными решётчатыми балконами. Когда они осторожно вошли туда, их фонари выхватили из темноты нечто, от чего кровь стыла в жилах.
Зал не был пуст. Он был наполнен.
Фигуры сидели на нарах, стояли у решёток, медленно раскачивались, держась за прутья. Они были полупрозрачными, мерцающими, как голограммы со сбоем. Это были призраки — и заключённых, и охранников в потрёпанной форме. Но они не смотрели друг на друга. Все они, в унисон, смотрели на вход, на живых. Их лица были искажены не злобой, а немым, всепоглощающим страхом и яростью. Они открывали рты, как будто кричали, но не было слышно ни звука. Только нарастающее давление в висках.
— Не смотрите им в глаза, — прошептала Гадя, её голос был напряжённым. — Это эхо-петли. Они не атакуют. Они... демонстрируют свою боль. Система заставляет их это делать снова и снова.
Но система, похоже, решила, что демонстрации недостаточно. С громким, механическим щелчком все решётки в зале разом заблокировались. Голос из динамиков, дребезжащий и безэмоциональный, проскандировал: «Нарушение режима. Обнаружены посторонние в блоке «Альфа». Инициирован протокол изоляции и подавления».
Мерцающие фигуры призраков вдруг стали резче, почти материальными. Их беззвучные крики обрели звук — оглушительный, пронзительный визг, смешанный со скрежетом металла и рёвом сирен. Они не двинулись с мест, но их ярость и страх обрушились на команду как физическая волна. Воздух загустел, в нём заплясали искры статики. Галина вскрикнула, схватившись за голову — для неё, самой чувствительной, этот пси-штурм был пыткой.
— Глушители! — крикнул Редискин, сам чувствуя, как в висках стучит чужой, безумный пульс.
Гадя и Ёж одновременно активировали портативные подавители. Устройства издали пронзительный писк, и давление немного ослабло, но визг призраков лишь усилился, словно в ответ на сопротивление. Мерцающие фигуры начали наконец двигаться — не идти, а дематериализовываться на одном месте и появляться на шаг ближе, создавая жуткую иллюзию мгновенного перемещения.
— К выходу! Быстро! — скомандовал Андрей, буквально подхватывая Галину под руку.
Они бросились к противоположному концу зала, где, согласно плану, должен был быть служебный выход к вентшахтам. Призраки не преследовали их в привычном смысле. Они просто возникали на пути — то охранник с дубинкой, застывший в ударе, то измождённый заключённый, протягивающий сквозь решётку костлявые руки. Каждое такое появление сопровождалось всплеском чужой эмоции — вспышкой слепого гнева или леденящего ужаса.
Электричка, шедшая впереди, вдруг резко остановилась и вскинула руку. — Ловушка! Пол!
Перед самым выходом пол был покрыт едва заметным, мерцающим налётом, похожим на иней. Но под лучом фонаря было видно, как в нём отражаются искажённые, кричащие лица. Это была не физическая преграда, а пси-мина — сгусток отчаяния, способный, судя по всему, либо парализовать, либо взорвать разум.
— Обходим! — крикнул Ёж, указывая на узкий проход между стеной и рядами пустых нар.
В этот момент голос из динамиков снова проскандировал, но теперь в нём появились помехи, исказившие слова в нечто чудовищное: «...подавление... неэффективно... активирован протокол... СЛИЯНИЕ...»
Мерцающие фигуры в зале вдруг начали стягиваться к центру, словно притягиваемые невидимым магнитом. Они накладывались друг на друга, их контуры сливались, а беззвучные крики сплетались в один, нарастающий, многослойный рёв. Из этого вихря света и тени начало формироваться нечто огромное, бесформенное, но невероятно злое. Это был уже не призрак человека. Это был призрак самой тюрьмы — воплощённая ярость системы и её жертв, объединённых в одном порыве разрушения.
— Бежим! Сейчас! — заорал Редискин, понимая, что никакие глушители не справятся с этой сгустившейся ненавистью.
Они ворвались в узкий служебный коридор, захлопнув за собой тяжёлую стальную дверь. Снаружи, в зале, раздался оглушительный грохот — будто что-то огромное ударило в эту дверь. Металл прогнулся внутрь, оставив на поверхности отпечаток, напоминающий сплющенное человеческое лицо и несколько пар рук.
В коридоре было тихо, если не считать тяжёлого дыхания и навязчивого гула в ушах — отголоска только что пережитого пси-штурма. Давление на психику ослабло, но не исчезло совсем. Оно висело в воздухе, как запах озона после грозы, предвещая новую вспышку.
— Все целы? — хрипло спросил Редискин, прислонившись к холодной стене.
Галина кивнула, всё ещё дрожа. Андрей проверял показания портативного биосканера. — У всех повышенный уровень кортизола и адреналина, но в пределах... терпимого. Галине хуже всех. Ей нужен перерыв.
— Перерыва не будет, — отрезала Гадя, уже изучая карту на планшете. Её лицо в синем свете экрана казалось осунувшимся, но взгляд горел холодной решимостью. — Система нас идентифицировала как угрозу и активировала протокол эскалации. Этот... конгломерат в зале — только первая линия обороны. Чем дольше мы здесь, тем агрессивнее будут становиться защиты. Нам нужно добраться до центра управления и разорвать петлю, пока она не разорвала нас.
Она показала на схему. — Мы в вентиляционных каналах обслуживания. Они должны вести к техническим помещениям рядом с серверной. Но будьте готовы. Эти тоннели... они могли стать частью системы. Ловушки здесь могут быть не только механическими.
Они двинулись дальше, теперь уже не строем, а почти что на ощупь, в кромешной темноте, нарушаемой лишь лучами фонарей. Воздух здесь был спёртым, пахнущим машинным маслом, пылью и... чем-то ещё. Сладковатым и тошнотворным, как запах гниющей плоти, которой здесь не могло быть.
Коридор сузился, превратившись в трубу, по которой приходилось пробираться почти ползком. Стены были липкими от какого-то тёмного, смолистого налёта. Иногда под руками и коленями хрустели крошечные, хрупкие объекты. Электричка, шедшая впереди, остановила всех, подняв в луч фонаря то, что она только что раздавила.
Это был жук. Но не живой. Его хитиновый панцирь был слеплен из того же мерцающего, полупрозрачного материала, что и призраки. Внутри, вместо органов, пульсировал тусклый свет. Он был мёртв, но сам факт его существования был леденящим.
— Эхо-фауна, — прошептал Андрей. — Пси-поле материализует не только образы, но и простейшие формы жизни... или их пародии. Значит, поле здесь невероятно плотное.
Внезапно тоннель перед ними задышал. Стены сжались, затем расширились, как лёгкие. Из тёмных щелей выползли и поползли навстречу десятки таких же светящихся жуков, тараканов, пауков. Они не атаковали. Они просто заполняли пространство, создавая живой, мерцающий ковёр, преграждающий путь.
— Огонь? — предложил Ёж, уже доставая зажигалку.
— Нет! — резко остановила его Гадя. — Это часть поля. Уничтожение может вызвать обратную связь — боль или гнев, которые подпитают систему. Игнорируйте. Идите сквозь них. Они не материальны в полном смысле.
Идти сквозь рой мерцающих, хрустящих под ногами насекомых-призраков было одним из самых отвратительных испытаний. Каждый хруст отдавался в сознании слабым, далёким писком будто давишь не панцирь, а чью-то мысль. Но Гадя была права — насекомые не кусались и не цеплялись. Они просто были присутствием, физическим проявлением ментального шума тюрьмы.
Наконец, тоннель вывел их в небольшое техническое помещение, заваленное старыми серверными стойками и оборванными кабелями. В центре комнаты, на подиуме, стоял единственный работающий терминал. Его экран светился зловещим зелёным текстом на чёрном фоне, бесконечно прокручивая строки кода и протоколов. Рядом с ним, прислонившись к стойке, сидела фигура в форме техника. Она не мерцала, как призраки в зале. Она была почти что цельной, лишь слегка прозрачной на краях. Голова была опущена на грудь, руки лежали на коленях.
— Осторожно, — предупредила Галина, её голос был беззвучным шёпотом. — Он... не просто эхо. Он якорь. Очень сильный.
Фигура подняла голову. Лицо было измождённым, с тёмными кругами под глазами, но в глазах не было ни ярости, ни страха. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и глубокая, холодная печаль.
— Вы пришли, — сказал призрак техника. Его голос был не эхом из динамиков, а тихим, реальным звуком, раздававшимся прямо в голове у каждого. — Я так долго ждал, что кто-нибудь... придёт отключить это.
Он медленно поднял руку и указал на терминал. — Это я. Вернее, то, во что я превратился. Когда всё рухнуло, система дала сбой. Аварийный протокол предписывал сохранить контроль любой ценой. Я... был на дежурстве. Мой разум... стал частью интерфейса. Чтобы поддерживать порядок. Чтобы выполнять программу.
Он замолчал, глядя на свои полупрозрачные руки. — Но программа сломана. Она не видит, что охранять и наказывать уже некого. Она видит только угрозы. И она создаёт их сама, из обрывков памяти, страха и гнева, что витают в этих стенах. Она заставляет меня снова и снова воспроизводить этот кошмар. Я не могу остановиться. Я... застрял в петле управления этой бойней.
— Мы можем помочь, — тихо сказала Гадя, делая шаг вперёд, но не приближаясь. — Мы можем разорвать петлю. Отключить ядро системы.
Призрак техника горько улыбнулся. — Отключение... Это не просто кнопка. Это смерть. Для меня. Для всех этих... эхо. Система — это единственное, что ещё держит нас в какой-то форме. Если вы её убьёте, мы просто... рассеемся. Окончательно.
— А если оставить всё как есть? — спросил Редискин. — Вы обречены на вечную пытку. И ваша боль порождает новых призраков. Эта тюрьма мучает сама себя.
— Я знаю, — прошептал призрак. — Я знаю. Но страх небытия... он сильнее. Система использует его. Она предлагает нам вечность в агонии вместо тишины забвения. И многие... соглашаются.
Внезапно терминал вспыхнул красным. Голос из динамиков, теперь уже явно принадлежащий самой системе, проревел: «Обнаружена попытка несанкционированного доступа к ядру. Угроза идентифицирована: персонал. Активирован протокол ЛИКВИДАЦИЯ.»
Стены комнаты зашевелились. Из щелей между панелями, из вентиляционных решёток хлынул тот самый мерцающий рой «насекомых», но теперь они не просто ползли — они сбивались в сгустки, формируя из своих тел щупальцеобразные отростки, которые потянулись к команде. Одновременно с этим, фигура техника на подиуме исказилась гримасой боли — система напрямую атаковала его, используя как проводник.
— Решай! — крикнул Редискин, отбивая щупом одно из щупалец, которое рассыпалось на мерцающие осколки, но тут же собралось снова. — Вечная пытка или покой! Выбирай сейчас!
Лицо призрака техника исказилось в мучительной внутренней борьбе. Он смотрел то на краснеющий экран терминала, то на свою дрожащую, полупрозрачную руку. В его глазах мелькали отблески всех тех лет безумия, которые он провёл в рабстве у алгоритма.
— ДОВОЛЬНО! — его мысленный крик прорвался сквозь гул системы, оглушительный и полный отчаяния. — Довольно! Отключите! ОТКЛЮЧИТЕ ВСЁ!
Это был не приказ. Это было согласие. И оно стало тем самым ключом, которого не хватало Гаде.
— Андрей, Ёж — прикрывайте! — скомандовала она, уже вскакивая к терминалу. Её пальцы забегали по клавиатуре, вводя не код взлома, а последовательность экстренного отключения ядра, которую она вычислила заранее, но для активации которой требовалось согласие «пользователя» — того самого призрака.
Система бушевала. Щупальца из жуков стали агрессивнее, из стен начали материализовываться фигуры охранников с дубинками, но они были расплывчатыми, нестабильными — ядро было занято внутренним конфликтом. Ёж и Электричка отстреливались, не пуская призраков близко, а Андрей и Редискин прикрывали Гадю спинами.
— Последняя строка! — выкрикнула Гадя. — Подтверждаю!
Она ударила по клавише.
На долю секунды воцарилась абсолютная тишина.
Затем экран терминала погас. Одновременно с ним погасла аварийная подсветка в комнате и, судя по всему, во всём комплексе. Мерцающие щупальца и фигуры охранников рассыпались в прах из светящейся пыли, которая медленно осела на пол. Гул, витавший в воздухе, стих, сменившись оглушающей, настоящей тишиной заброшенного места.
На подиуме фигура техника стала быстро терять чёткость. Но на его лице не было больше ни усталости, ни печали. Только облегчение.
— Спасибо, — прошептал он, и его голос был уже едва слышен, как ветерок. — Наконец-то... тишина...
И он растворился, не оставив и следа.
Команда стояла в темноте, освещённая лишь лучами своих фонарей, тяжело дыша. В ушах ещё звенело, но это был звон от выстрелов и криков, а не тот, чужой, давящий гул.
— Всё? — хрипло спросила Электричка, опуская ствол.
Гадя, всё ещё держась за терминал, кивнула. — Всё. Ядро отключено. Петля разорвана. Эхо... свободны.
Они молча выбрались обратно, тем же путём. Зал «Альфа» был теперь пуст и тих.
Путь назад к «Перевалу» был молчаливым. Не тем гнетущим молчанием, что было в тюрьме, а молчанием глубокой, почти физической усталости. Они не просто победили. Они провели несколько часов в эпицентре чужой, кристаллизовавшейся ярости, и это оставило на каждом свой отпечаток. У Галины тряслись руки. Андрей молча смотрел в пустоту, будто всё ещё сканируя несуществующие пси-помехи. Даже непробиваемый Ёж был бледен и замкнут.
Михаил, встретивший их у ворот, одним взглядом оценил состояние команды. Он не стал спрашивать о подробностях. Он просто кивнул и сказал: «Главный вас ждёт. В лазарет».
«Главный» — так на «Перевале» называли единственного человека с медицинским образованием, дошедшим до уровня, позволявшим лечить не только тела, но и души. Его звали Лев Анатольевич, бывший военный психиатр, а ныне — суровый, но бесконечно терпеливый старик, чей «лазарет» располагался в наиболее уцелевшем крыле старой больницы.
Они пришли не как победители, а как пациенты.
Лев Анатольевич, невысокий, коренастый человек с седой щёткой усов и внимательными глазами цвета старого льда, осмотрел каждого без лишних слов. Измерил давление, пульс, заставил пройти простейшие неврологические тесты, а потом просто... выслушал. Каждого. Отдельно.
Для Гади он назначил «информационную диету» — строгий запрет на любые терминалы и анализ данных на 48 часов, чтобы её мозг, привыкший к потокам информации, наконец отдохнул от чужого, враждебного кода. «Твой процессор перегрелся, дочка. Давай остынь».
Андрею прописал «сенсорную терапию» — работу в теплице с живыми растениями и простые физические упражнения, чтобы вернуть связь с реальным, неискажённым миром через тактильные ощущения и запах земли.
Галине, чья чувствительность пострадала больше всех, он дал особые седативные травы и строгий наказ — вести дневник, но не о страхах, а о простых вещах. О вкусе чая. О том, как солнце падает на пол. О мурлыканье Синего Кота, который, словно чувствуя её состояние, не отходил от неё ни на шаг.
Ёжу и Электричке Лев Анатольевич прописал... рутинную работу. Патрулирование периметра, починку забора, заготовку дров. Монотонный, физический труд, чтобы сжечь остатки адреналина и дать телу устать так, чтобы мозг наконец смог отключиться и забыть о щупальцах из светящихся жуков.
Редискину же он сказал просто: «Ты — капитан. Ты держал удар за всех. Теперь твоя задача — довериться, что другие подержат тебя. Побудь рядовым. Посиди на кухне, помой посуду, послушай, о чём болтают другие. Твоя команда выжила. Позволь себе это осознать».
И они подчинились. Не сразу. Первые часы тишины были мучительными. Но постепенно, день за днём, простая рутина, запах еды из столовой, шутки Михаила, тихое бормотание Пня о тщетности бытия и даже назойливое любопытство Синего Кота — всё это начало затягивать раны. Они не забыли «Вершину». Но её кошмар начал отступать, покрываясь новыми, обычными слоями.
