Город к декабрю примеряет снежный воротник. Фонари шепчут янтарём, витрины дрожат от тёплых гирлянд. Под подошвой — скрип; в воздухе — корица, мандарины и пар от каштанов. Трамвай звенит, как бокал, дети ловят ладонями своё дыхание и смеются.
На площади собирают ель; лестницы, как ноты, тянутся к звезде. У киоска бабушка продаёт бенгальские огни, проверяет каждую искру взглядом. В подъезде кто‑то несмело подбирает «ёлочку» на старом пианино; соседская дверь пахнет смолой и новой мишурой. Скрипач под аркой уговаривает снег идти в такт.
Я иду неторопливо, несу бумажный пакет с хлебом и мандаринами, и кажется, весь город идёт со мной: шагают витрины, забегают в карманы открытки, у часовщика все стрелки на минуту вперёд — чтобы не опоздать к чуду.
К полуночи окна станут аквариумами света, чужие станут своими, и город, огромный и шумный, сожмётся до круга из ладоней. Искры взлетят, снег поймает их и спрячет. А пока — тишина между хлопьями, тёплое запотевшее стекло и короткое слово на губах у каждого: скоро.
