Основано на реальных событиях, записанных в деревне Санта-Мария-дель-Рио, штат Сан-Луис-Потоси, 1998 год.
Луис всегда считал себя практичным человеком. Он приехал в Мексику из Канады для исследований по антропологии, скептически относясь к местным легендам. Его интересовали факты, артефакты, документы, а не сказки для запугивания детей. Но всё изменилось в тот октябрьский вечер, когда он услышал Плач.
Дело было в маленькой деревушке у реки Тампейян, где Луис собирал свидетельства о доиспанских ритуалах. Воздух был густым от предгрозового напряжения, а запах влажной земли и цветов смешивался с дымом от очагов. Местные жители, добродушные при дневном свете, с наступлением сумерек становились напряженными, спеша затворить ставни.
— Не ходи к реке после заката, сеньор, — предупредила его донья Ана, хозяйка скромного пансиона, где он остановился. Ее морщинистое лицо, похожее на высушенный инжир, было серьезным. — Особенно в эти дни. Она приходит, когда луна становится тонкой, как ноготь.
— Кто приходит? — спросил Луис, пряча улыбку.
— La Llorona. Женщина в белом. Она ходит вдоль берега и ищет своих детей. Услышишь ее крик — «¡Ay, mis hijos!»( Увы, дети мои!)— и беда постучится в твою дверь. В течение недели. Так всегда было.
Луис поблагодарил за совет, но в душе лишь отметил суеверие как интересный культурный феномен. Он решил пойти к реке именно ночью, чтобы записать атмосферные звуки для своего проекта. Вооружившись фонарем и диктофоном, он отправился по узкой тропинке, ведущей к воде.
Ночь была неестественно тихой. Даже цикады смолкли. Воздух стал ледяным, хотя днем стояла тропическая жара. Луна, тот самый «ноготь», бросала слабый свет, которого едва хватало, чтобы разглядеть извилистую ленту реки. Луис включил диктофон и начал записывать свои наблюдения.
И вот тогда он услышал это.
Сначала — далекий шепот, будто ветер играл в тростниках. Но ветра не было. Шепот стал ближе, превратившись в тихий, душераздирающий стон. Женский голос, полный такой беспредельной тоски и отчаяния, что у Луиса по спине пробежали мурашки, несмотря на весь его скептицизм.
— ¡Ay, mis hijos!… ¿Dónde están mis hijos?…(Увы, дети мои!… Где мои дети?…)— голос плыл над водой, эхом отражаясь от противоположного берега.
Луис замер, его пальцы инстинктивно сжали диктофон. Он видел ее. Метрах в тридцати, в разрыве между ивами, стояла фигура в длинном белом плаще, который колыхался, как будто в невидимом потоке. Платье было старинного покроя, мокрое и облепленное речным илом. Она медленно скользила над самой водой, не касаясь ногами земли. Ее лица не было видно — скрывали длинные черные волосы, сливавшиеся с ночью, но он чувствовал на себе тяжесть ее взгляда. Ледяной, мертвый.
— ¡Déjame encontrarles!… ¡Mis niños, mis pobres niños!…(Дай мне их найти!… Мои дети, мои бедные дети!…)— ее плач усилился, перейдя в высокий, пронзительный вой, от которого кровь стыла в жилах.
Луис, движимый внезапным примитивным страхом, который затмил все научные доводы, бросился бежать. Колючки акации рвали его одежду, корни норовили сделать все,чтобы он упал. Он бежал, не оглядываясь, а тот жуткий плач преследовал его, то отдаляясь, то настигая, будто источник его был повсюду.
В пансионе, задыхаясь, с разбитыми в кровь коленями, он запер дверь на все замки. Донья Ана, увидев его лицо, лишь перекрестилась и прошептала: «Ты слышал ее. Бедный мальчик. Теперь она тебя видит».
На следующее утро Луис пытался убедить себя, что это была галлюцинация, вызванная усталостью и внушением. Он проверил диктофон. Запись была. Сквозь шум помех явственно проступал тот самый леденящий душу плач и его собственное учащенное дыхание. А в самом конце записи, уже после того, как он выключил устройство в панике, был слышен четкий, шепотный голос прямо у микрофона: «Uno ya está aquí…» (Один уже здесь…).
Первая беда случилась в тот же день. Позвонил его научный руководитель. Грант на исследования был внезапно и без объяснений заморожен. Все собранные материалы с предыдущего этапа работы, хранившиеся в университетском облаке, бесследно исчезли.
На второй день Луис проснулся от запаха сырости и речного ила, пропитавшего всю его комнату. На полу, от двери к кровати, тянулась цепочка мокрых следов маленьких босых ног. Следы исчезали прямо у его тумбочки.
На третий день он начал видеть их краем глаза — бледные, полупрозрачные силуэты двух детей, мальчика и девочки. Они стояли в тени деревьев, смотрели на него из-за угла, молча указывая пальцами в сторону реки. Их лица были размыты, но ощущение глубокой, недетской печали и злобы от них исходило невыносимое.
Четвертый и пятый дни слились в кошмар. Луиса мучили ночные видения: он тонул в ледяной, мутной воде, а белая фигура стояла на берегу, наблюдая, но не помогая. Ее плач теперь звучал у него в голове постоянно, приглушенный, как навязчивая мелодия. Местные, узнав, что он «отмечен», стали сторониться его. Донья Ана оставляла еду у двери, не вступая в контакт.
На шестой день исчез его паспорт, билеты и все деньги. Он был в ловушке. А по деревне поползли слухи: на окраине нашли мертвым старого рыбака Мануэля — его лодку перевернули в тихой заводи, а тело нашли с выражением безмерного ужаса на лице. Говорили, накануне он хвастался, что видел, как La Llorona вывела из воды двух детей за руки.
На седьмой день, ровно через неделю после той ночи, Луис понял, что это конец. Страх сменился странным оцепенением. С наступлением сумерек он вышел из пансиона. Его ноги сами понесли его по знакомой тропинке к реке. Он не сопротивлялся.
Луна снова висела тонким серпом. Река текла черной маслянистой лентой. И она ждала его.
Женщина в белом стояла на мелководье, лицо теперь было обращено к нему. То, что он увидел, заставило его беззвучно закричать. Под прядями мокрых волос не было лица в человеческом понимании — лишь бледная, размытая маска с глубокими впадинами вместо глаз и бездонной чернотой раскрытого рта, из которого исходил вечный плач. По бокам от нее, держась за мокрые полы ее платья, стояли те двое детей. Их глаза были пусты, а кожа отливала синевой утопленников.
— Tú los viste… Tú los oíste… — проскрежетал голос, звучавший уже не над водой, а прямо в его черепе. — Ahora eres uno de ellos. Para siempre nos buscarás. («Ты видел их… Ты слышал их… Теперь ты один из них. Ты будешь искать нас вечно»).
Она протянула к нему руку. Не белую, а серую, распухшую, с длинными ногтями, покрытыми тиной. Луис почувствовал, как ледяная хватка смыкается вокруг его лодыжки. Речная вода, пахнущая гнилью и слезами, хлынула ему в рот и нос. Он не мог бороться. Его затягивало в темноту, а над ним склонялись три силуэта.
Последнее, что он увидел, были не их лица, а отражение в черной воде: свою собственную фигуру, бледную, в мокрой одежде, стоящую рядом с ними, с тем же выражением вечной тоски.
Эпилог
Через месяц в деревню приехали канадские официальные лица. Луис Мэтьюз пропал без вести. Его диктофон нашли на берегу реки. При прослушивании кроме шума воды и ветра на нем был лишь один звук: настойчивый, бесконечно печальный мужской голос, шепчущий на ломаном испанском: **«¿Dónde están?… ¿Alguien ha visto a una mujer en blanco?… Mis hijos… tengo que encontrar a mis hijos…»** («Где они?… Кто-нибудь видел женщину в белом?… Мои дети… я должен найти своих детей…»).
И по сей день у реки Тампейян иногда слышат не один, а два плача: высокий, пронзительный женский и низкий, отчаянный мужской. И говорят, если услышишь оба — не жить тебе и недели. Потому что La Llorona уже не одна. У нее есть помощник. И им нужна компания для вечных поисков.