Туман над Волгой в тот год встал рано и, казалось, не собирался рассеиваться. Он плыл валом по улицам , заползал в раскрытые подъезды новостроек Автоградского района, стирал грани между землей и небом, между прошедшим днем и наступающей ночью. В этом молочном, неподвижном мареве город терял очертания, превращаясь в лабиринт из бетона и тоски. Люди шли, уткнувшись в землю, будто боялись увидеть впереди не просто соседа, а что-то иное, пришедшее вместе с туманом.
И оно пришло. Его звали Сергей, но в редких цехах автозавода «Волгарь», где он тихо и исправно точил детали, его звали Серым. Сергей Ветрин. Тридцати лет от роду, с лицом, которое забываешь в ту же секунду, как отводишь взгляд. Лицо-отпечаток, лицо-тень. Он и жил на окраине, в районе, который в просторечии звали «Спутник», будто он и вправду лишь бледное отражение большого города.
Сначала были кражи. Мелкие, циничные. Он проникал в квартиры, где дверь забывали закрыть, брал деньги, еду, безделушки. Его не мучила совесть — его мучила иная, сосущая пустота в груди, которую он пытался заполнить этими крохотными актами власти. Он наблюдал. Он видел сонных детей на диванах перед телевизором, слюня на подушке, разбросанные игрушки. И что-то в нем, холодное и острое, поворачивалось к этому зрелищу стороной, которую он сам боялся разглядеть.
Первый раз он коснулся бездны в сентябре девяносто первого. На Тихой улице, в квартире на первом этаже, он увидел девочку. Аня. Она читала книжку, поджав босые ноги. Он попросил воды. Она, не смущаясь, принесла стакан. Ее доверчивость обожгла его, как раскаленное железо. Он не тронул ее, выбежал, задыхаясь, на улицу, и долго стоял, прислонившись к холодной стене, глотая туманный воздух. Но семя упало в почву. И почва была благодатна.
Город глох в хаосе. Завод «Волгарь» вставал на подолгу, зарплату выдавали кто чем — банками болгарского лечо, палками колбасы сомнительного происхождения. В подъездах царил полумрак, двери нараспашку. Страх был абстрактным — страх перед завтрашним днем, перед пустыми прилавками. Никто не боялся соседа с пустым, как вымерзший колодец, взглядом.
Летом девяносто третьего он встретил Веру Никольскую. Она шла с сумками, усталая. Он помог донести, разговорился. Голос у него был тихий, бесцветный, успокаивающий. Они пошли к Волге, в сторону поселка Пристань, где ржавели остовы барж и пахло рыбой и тиной. Что он говорил ей? Возможно, что-то о своей несчастливой жизни с Ларисой, о тоске. А может, молчал. Он убил ее там, среди лопухов и ржавого железа, с странной, почти хирургической аккуратностью. Это было первое. После этого он вернулся домой, вымылся долго и тщательно, и впервые заснул глубоким, без сновидений сном. Бездна приняла его в свои объятия.
В его жизнь вошел новый символ — старый слепой гармонист Федот. Он появлялся ниоткуда во дворах и играл одну и ту же бесконечно печальную, обрывчатую мелодию. Говорили, он видит души насквозь. Когда Ветрин проходил мимо, музыка, казалось, становилась громче, навязчивее. «Грехи твои тяжкие, сынок, на плечах ледником висят», — пробормотал как-то Федот в пустоту. Ветрин сжал кулаки в карманах и ускорил шаг. Он стал чаще выходить на «охоту».
Тем временем в городе зрела другая драма. В квартире на четвертом этаже жила Клавдия Петровна Замятила, пенсионерка с глазами-бусинками, всевидящими и беспокойными. Она воспитывала внучку Лену, девчонку с бунтарской искрой во взгляде. Весной девяносто четвертого Клавдия Петровна, возвращаясь с огорода, увидела, как Серый мужчина пытается заговорить с девочкой у подъезда. Что-то дрогнуло в ее материнской, выстраданной памяти. Она крикнула, бросилась между ними, как наседка. Мужчина исчез, растворившись в сумерках. А через несколько дней он пришел к ней домой. Стоял на пороге, молча смотрел на нее тем самым пустым взглядом, а потом сказал: «Хлебца, бабка, не найдется? Заблудился я». Она захлопнула дверь, сердце колотилось, как птица в клетке. Но внучка Лена, видевшая его в щель, позже призналась подружке: «А он, по-моему, просто несчастный очень. Глаза, как у побитой собаки».
Личная жизнь Ветрина рассыпалась. Лариса, давно измученная его замкнутостью и странными отлучками, подала на развод. Его избили в пьяной драке у гаража, сломали два ребра. Мир, и без того хрупкий, окончательно треснул по швам. И через эти щели хлынула тьма. Преступления участились, стали чудовищнее. Он перестал бояться. В нем росло ощущение избранности, оборотной стороны прежней никчемности. Он был Тенью, Наказанием, Злом, которое пронизывает этот гнилой мир насквозь.
Кульминацией стал морозный февраль девяносто шестого. Семилетний Матвей Белов пропал по дороге из школы. Весь , забыв о бедности и очередях, встал на ноги. Искали всем миром. Ветрин наблюдал за этой суетой со стороны, с холодным любопытством. Он помнил мальчика, его теплую ладошку в своей руке, когда он вел его к старой котельной. Помнил его тихий вопрос: «Дядя Серёжа, а мы скоро?»
После этого случая в городе поселился настоящий, животный страх. Железные двери выросли в подъездах, как грибы после дождя. Дети исчезли с улиц. А Ветрин, опьяненный своей силой, совершил ошибку. Его увидели с девочкой Полиной на рынке. Свидетельские показания, дрожащие руки, карандаш следователя — и на свет появился первый, смутный фоторобот. Не лицо, а его эхо.
Поймали его на глупости — при попытке сбыть фальшивую десятку, еще советскую, с Лениным. Он назвался чужим именем, запутался, и система, наконец, с скрипом сработала. Когда его вели по двору отдела, он снова услышал музыку. Федот сидел на лавочке и, казалось, смотрел прямо на него слепыми глазами. Играл свою вечную песню.
Суд был страшен. Не криками, а тишиной. Тишиной зала, когда слово брала Антонина Игнатьевна, его мать. Она, вся в черном, как на похоронах, выпрямилась и сказала твердо, без дрожи: «Это не мой сын. Мой сын умер много лет назад. Я отрекаюсь от этого исчадия». Ветрин, до того каменный, содрогнулся, будто его хлестнули по лицу. В его пустых глазах на миг мелькнуло что-то детское, растерянное и бесконечно одинокое. Затем снова наступила пустота.
Приговор — высшая мера, замененная на пожизненное. «Глухарь» принял его в свои каменные объятия. Но история не отпускала. Годы спустя его вновь и вновь привозили в город, ведя по знакомым, но изменившимся улицам. Он ходил, как сомнамбула, указывая места, называя даты. Город залечивал раны. На месте пустырей выросли парки. Подъезды закрылись на коды. Но старики, глядя, как играют дети, иногда вздрагивают от скрипа качелей, слишком похожего на ту далекую, жалобную мелодию гармони.
Сергей Ветрин, Серый, стал частью местного фольклора — пугалом для непослушных детей, темным пятном на истории молодого города. А туман над Волгой по-прежнему встает по осени, густой и немой, напоминая о том, как легко человек может стать пеленой, скрывающей самое страшное, и как долго эта пелена может висеть над душами, даже когда видимый ужас уже за решеткой.