Эх, молодость... Она уходит беззвучно, как последний троллейбус в осеннюю ночь. Только годы спустя понимаешь, что самые яркие её мгновения были отмечены не громкими победами, а тихим скрипом дверей, мерцанием салонных ламп и чувством абсолютной, безоглядной свободы, возможной лишь тогда, когда весь спящий город принадлежит тебе одному. Всё остальное — суета. А те немногие часы, когда ты шагал по пустынным проспектам, согретый нелепым и прекрасным чувством, — вот она, подлинная жизнь, выхваченная у вечности. Только сейчас, глядя из сегодняшнего дня, оседланного обязательствами и трезвым расчётом, я понимаю это. И память моя, словно старый, но верный проектор, снова и снова прокручивает одну и ту же плёнку, начало которой положил случай.
Это было в середине семидесятых, в городе Верхнеозёрске, что раскинулся у подножия седых Уральских хребтов. Я учился тогда на первом курсе политехнического, жил в общежитии на окраине и по-юношески страдал от одиночества среди шумной братии. События того уик-энда начались с телефонного звонка в нашу коридорную автомат-будку. Звонил приятель с курса старше, Сергей Черкасов.
«Сань, выручай! — голос его звучал панически. — У нас тут вылазка на дачу к Володьке Туманову, родители его на юг укатили. Компания — четыре пары. И всё бы чинно, да наш гитарист, Лёха, с температурой слёг. Без музыки — скучища! Слышал, ты на всех семи аккордах играешь. Подменяй!»
Отказываться было неловко. Да и перспектива провести выходной не в душной общаге, а на природе, пусть и с незнакомыми людьми, манила. Я согласился.
Утром на остановке «Университетская» меня уже ждала ватага. Сергей, грузный и весёлый, представил меня компании. Трое парней, трое девушек. Четвёртая девушка, как я понял из смущённых взглядов, была «парой» для заболевшего Лёхи, а теперь, по логике вещей, — для меня. Её звали Лида. Не Лидия, а именно Лида, коротко и как-то звонко.
Она стояла чуть в стороне, кутаясь в лёгкий плащ, несмотря на тёплое сентябрьское утро. Темные волосы, собранные в небрежный хвост, прядь, выбившаяся на щёку, и поразительные глаза — большие, светло-зелёные, как вода в горном озере. В них читалась не то скука, не то лёгкая досада. На меня она взглянула быстро, кивнула, и взгляд её сразу уплыл куда-то вдаль, за мою спину, будто ища в толпе прохожих того, кого ждала на самом деле. Я, неуклюжий, в очках с толстыми линзами, с гитарой в самодельном чехле, явно не соответствовал её ожиданиям.
Добирались на электричке до платформы «Сосновый Бор», потом пешком по лесной дороге. Дача Тумановых оказалась крепким бревенчатым срубом с резными наличниками. День прошёл в привычном для таких вылазок ритме: шумно, весело, с долей сладкой безалаберности. Жарили на костре сосиски, пили дешёвое портвейнчико, играли в «бутылочку». Я, стараясь выполнить свою миссию, бренчал на гитаре, пел «Студентку-практикантку» и «Ходит песенка по кругу». Лида сидела рядом, из вежливости подпевала, но её мысли были явно далеко. Я ловил её задумчивый, отрешенный взгляд, устремлённый в пламя костра, и чувствовал неловкость человека, который вторгся в чужой, заранее составленный сценарий.
К вечеру, когда начались танцы под патефон, она внезапно подошла ко мне.
—Мне пора, — тихо сказала она. — Голова раскалывается. Вы меня проводите до электрички?
В её тоне не было просьбы— лишь констатация. По уговору, провожать её должен был я. Сергей многозначительно подмигнул мне. Моя роль гитариста плавно перетекала в роль кавалера, пусть и вынужденного.
Мы шли обратно по лесной дороге в полной тишине. Я отчаянно перебирал в голове темы для разговора, но все они казались нелепыми. Молчание же становилось невыносимым. И я начал говорить. Говорил лихорадочно, сбивчиво, о чём попало: о своей родной Сибири, о том, как ходил с отцом за грибами в тайгу (приврав, конечно, про медведя), о футболе, о сложных интегралах, которые мне давались удивительно легко. Это был поток бессвязного юношеского бахвальства, попытка заполнить пустоту и хотя бы отчасти оправдать её потраченное время. Лида слушала, изредка кивая, и улыбалась какой-то отстранённой, снисходительной улыбкой. Эта улыбка резала меня больнее, чем прямая насмешка.
На платформе «Сосновый Бор» мы узнали, что последняя электричка только что ушла. Лида, не моргнув глазом, махнула рукой в сторону шоссе.
—Там, через полкилометра, конечная троллейбуса. Одиннадцатый маршрут. Он идёт до города.
Мы вышли на асфальт,освещённый редкими фонарями. Накрапывал мелкий, холодный дождь.
—Вы можете возвращаться, — сказала она, не глядя на меня. — Я сама доеду.
Но мысль о том,что я брошу девушку одну на ночной дороге, а потом вернусь к ребятам и буду оправдываться, была невыносима. Чувство долга, пусть и надуманного, пересилило смущение.
—Нет, я провожу, — буркнул я.
К остановке как раз подкатывал длинный, пузатый троллейбус марки «ЗиУ». На лобовом стекле белели две цифры: «11». Мы вошли в почти пустой салон, пахнущий мокрым сукном и машинным маслом. Я купил у кондукторши, хмурой женщины в синей форме, два билета. Мы сели у окна. Двери с шипением закрылись, троллейбус дёрнулся и начал разгоняться, увозя нас в тёмный провал ночного шоссе.
И тут случилось неожиданное. Лида вдруг резко вскочила, схватила меня за рукав и потянула к выходу.
—Давайте выйдем! На следующей же!
Я,ошеломлённый, послушно последовал за ней. Троллейбус, звякнув, остановился у одинокого фонаря, мы выпрыгнули на мокрый асфальт и остались стоять под холодным дождём, глядя, как красные огни хвостатых салона уплывают в темноту.
Она повернулась ко мне. Лицо её было бледным, на глазах блестели слёзы, смешанные с каплями дождя.
—Простите меня, — выдохнула она. — Простите за весь этот дурацкий день. Я не могу больше молчать.
И она заговорила.Слова лились из неё потоком, сбивчивые, горячие, полные горькой горечи. Она рассказала, что живёт с матерью и отцом-инвалидом в старом доме у депо. Отец, бывший машинист, после травмы запил горькую. Мать, медсестра, пропадает на трёх работах. Дома — вечный ад: скандалы, упрёки, вонь перегара. Младшего брата, из-за всего этого, пришлось отдать в интернат для слабослышащих. Она мечтает стать художницей, у неё есть способности, но в доме даже мольберта поставить негде. А на эту поездку её уговорила подруга, чтобы «развеяться», да и для пары нужна была девушка.
—Я так устала, Саша, — говорила она, и голос её дрожал. — Я устала от этого ада. И сегодня я просто не смогла играть в эту игру — в весёлую, беззаботную студентку. А вы... вы всё про медведей и интегралы. Мне стало так смешно и так... так горько.
Я стоял,словно оглушённый. Вся моя наигранная значимость, весь фальшивый пафос моих рассказов рассыпались в прах перед этой обжигающей откровенностью. Мне стало невероятно стыдно. Стыдно за своё легкомыслие, за то, что я не увидел, не почувствовал боли в её глазах.
Подошёл следующий троллейбус. Мы сели в него, но теперь уже молчание между нами было иным — не неловким, а глубоким, почти доверительным. Она смотрела в окно, на мелькающие во тьме огни дачных посёлков, потом на освещённые улицы спальных районов Верхнеозёрска. В салоне было тихо, только гул двигателя да голос водителя, напевавший под нос популярную тогда песню про одиннадцатый маршрут. Я украдкой смотрел на её профиль, на длинные мокрые ресницы, и чувствовал, как внутри меня что-то переворачивается. Это была не влюблённость — нет. Это было острое, пронзительное чувство сопричастности чужой боли, желание защитить, укрыть от всего мира.
Одиннадцатый маршрут петлял по городу почти два часа. Когда мы, наконец, вышли у её дома — старого двухэтажного здания из силикатного кирпича у трамвайного депо, — было уже далеко за полночь. Мы стояли под фонарём, и дождь уже перестал.
—Спасибо, — тихо сказала Лида. — За то, что выслушали.
—А я... — я запинался. — Меня тоже позвали для пары. Гитариста не было.
Она посмотрела на меня,и вдруг её лицо озарила улыбка — впервые за сегодня настоящая, широкая, чуть лукавая. Она рассмеялась. Звонко, заливисто, сбрасывая с себя весь груз дня. И этот смех был прекраснее любой музыки.
—Вот дураки-то мы оба! — сказала она.
Потом вдруг осознала.
—Как же вы теперь домой-то попадёте? Это был последний троллейбус!
Я безнадёжно развёл руками.Общежитие было в другом конце города.
Лида на секунду задумалась,потом подошла вплотную, встала на цыпочки и прошептала мне на ухо, так близко, что я почувствовал запах её мокрых волос — дождь и что-то горьковато-цветочное:
—Приходите сюда завтра. В восемь. Я буду ждать.
Она быстро повернулась и побежала к подъезду.Цокот её каблучков затих в арке. Я остался один под фонарём, в абсолютной тишине спящего района, не зная дороги домой. И странное дело — никакого страха, никакой растерянности я не чувствовал. Только лёгкое, почти головокружительное чувство полёта.
Так начался мой личный «одиннадцатый маршрут». Я проделывал его почти каждую ночь. Мы встречались у её дома, бродили по опустевшему городу, говорили без умолку. Но о чём? Теперь, спустя десятилетия, подробности тех разговоров стёрлись. Помню обрывки: она говорила о живописи, о Врубеле и Дюрере, мечтала увидеть море. Я пытался рассуждать о физике, о поэзии Пастернака, но чаще просто слушал. Помню её смех — уже не горький, а лёгкий, словно сбросивший оковы. Помню её молчаливые задумчивости, когда она вдруг останавливалась и подолгу смотрела на отражение фонарей в лужах, словно пытаясь запечатлеть эту игру света и тени. Помню тёплое прикосновение её ладони, когда она вела меня через тёмный сквер, и чувство абсолютного покоя, которое охватывало меня в эти моменты.
А потом был мой обратный путь. От её дома до общежития — пешком через весь Верхнеозёрск. Четыре, а то и пять часов ходьбы. Пустынные проспекты, спящие дворы, редкие ночные грузовики. Я не испытывал ни усталости, ни страха. Город был словно вымершим, отданным мне в полное владение. Я знал его ночное лицо: тени от фонарей, ложащиеся на брусчатку, туман над рекой Озёрной, скрип вывески у круглосуточного гастронома «Рассвет». Иногда я садился на лавочку в каком-нибудь сквере и смотрел, как на востоке начинает сереть небо. И думал о Лиде. Это не была страсть в обычном понимании. Скорее, глубокая, трепетная нежность и острое чувство чуда — чуда встречи, чуда доверия, чуда этого странного ночного мира, который мы создали вдвоём.
Возвращался я под утро. Дверь общежития, конечно, была на запоре. Мой путь лежал по газовой трубе, идущей вдоль стены, до окна нашей комнаты на втором этаже. Я стучал в стекло. Мой сосед, Женя Туровский, вечно сонный и философски ко всему относящийся, ворчал, но открывал. Я падал на койку, не раздеваясь, и засыпал под утренний гул проснувшегося города, с ощущением лёгкости и полноты бытия.
Днём мы тоже встречались. Ходили в кинотеатр «Урал» на старые французские комедии, один раз попали на выставку местных художников в Краеведческий музей. Я пытался увлечь её хоккеем, водил на матчи «Металлурга», но спорт её оставлял равнодушной. Она смеялась над моим азартом, над орущей трибуной, а я ловил себя на мысли, что смотрю не на лёд, а на её лицо, озарённое отражением белых огней прожекторов. Главным же нашим приключением стали концерты во Дворце спорта «Горняк». Через дядьку-завхоза я выбил два пропуска на служебный вход, и мы пробирались за кулисы, слушая «Синие гитары» и «Весёлые ребята», чувствуя себя посвящёнными в великую тайну.
А потом пришла зима. И с ней — первый, пушистый и тихий снег. Мы шли по набережной, и вдруг Лида остановилась.
—Мы уезжаем, — сказала она просто, глядя на замёрзшую реку. — Мама нашла работу в Крыму, в санатории. Забрали брата из интерната. Отец... отец остаётся. Мы уезжаем послезавтра.
В её голосе не было ни радости,ни печали. Лишь усталая решимость. Я ничего не сказал. Что можно было сказать? Я взял её руку, и мы долго стояли так, пока снег не начал засыпать наши плечи.
Мы виделись ещё один раз, накануне её отъезда. Прощались у того же подъезда. Она сказала: «Пишите, Саша». Я кивнул. Поцеловал её в щёку. Она обняла меня быстро, порывисто, потом вырвалась и скрылась в подъезде. Я слышал, как хлопнула дверь квартиры. На этом наш одиннадцатый маршрут закончился.
Писем я не писал. Не из-за малодушия, нет. Просто я интуитивно понимал, что этот странный, ночной роман был подобен сну — прекрасному, целостному, но существующему в своём собственном времени и пространстве. Попытка продолжить его при свете дня, в суете будней и километрах расстояния, убила бы его хрупкую красоту. Он должен был остаться таким, каким был: чередой ночных прогулок под уличными фонарями, доверительным шёпотом в пустом троллейбусе, смехом, разорвавшим ночную тишину.
Прошли годы. Жизнь понесла меня по своим маршрутам, куда более сложным и оживлённым. Были другие встречи, другие чувства. Но иногда, особенно в тихие осенние вечера, когда за окном моросит тот самый дождь, я вспоминаю зелёные глаза, смотрящие на меня из-под тёмной пряди, и слышу цокот каблучков под аркой. И я думаю о том, что, возможно, настоящая любовь — это не всегда страсть и обладание. Иногда это просто вовремя поданная рука, готовность выслушать и несколько месяцев ночных бдений, когда ты, преодолевая сон и расстояние, идешь через весь город лишь для того, чтобы на час почувствовать себя по-настоящему живым. Или чтобы дать почувствовать это другому человеку.
Одиннадцатый маршрут. Он всё ещё ходит, я уверен, по улицам Верхнеозёрска. Только теперь в его салонах другие люди, другие судьбы. А для меня он навсегда останется тем самым, последним троллейбусом, увозящим в ночь, где ждёт девушка с глазами цвета горной воды, чтобы вместе пройти по спящему городу и на миг остановить бег времени.