Довольно долго, читая, не мог отделаться от ощущения, что роман этот предназначен лишь для возбуждения сочувственных и волнительно-приятных эмоций исключительно у обладательниц нежных душ и до крайности утонченных вкусов, прекрасных представительниц, кто-то скажет «слабого», а я скажу «совершенного», пола.
Начало романа пестрит выражениями наподобие следующих: «…несколько мгновений он бесконечно доброжелательно смотрел на нее; потом галантно поцеловал», «…его личный матримониальный опыт оказался не очень счастливым», «…его избранница не относилась к лучшим представительницам данного пола», «…он склонился к ней с легкой улыбкой – с женщинами он был необыкновенно обходителен, и девушка сразу это оценила», «однажды влажным весенним вечером эта юная леди в уединении читала книгу…», «…ее темные, почти черные волосы являлись предметом зависти многих женщин, а светло-серые глаза, когда она улыбалась, приобретали чарующе-мягкое выражение», и проч. и проч. все в том же духе.
Узнаваемый стилёк. Согласитесь, невольно приходит в голову мысль: «А не натыкался ли я на него прежде? Возможно, и не раз? Возможно, и книгу приходилось со вздохом откладывать куда-то в сторону?» Не торопитесь, проявите терпение, и оно будет вознаграждено.
Напомнив себе, что автор, во-первых, признанный классик американской литературы, пожалуй даже, один из ее основоположников и родоначальников, наряду с Вашингтоном Ирвингом, Эдгаром По, Фенимором Купером, Майн Ридом и Марком Твеном; во-вторых, вне всякого сомнения, принадлежит к мужскому полу; в-третьих, пик его творчества пришелся на конец XIX – начало XX веков, на времена, предшествующие мировым войнам, избавившим человечество, в том числе пишущую и читающую публику, от многих иллюзий, то есть на времена более романтические и чувствительные нежели нынешние (в рассуждении беллетристики, разумеется; а так-то, конечно, каких только тогда безобразий не случалось); и, наконец, в-четвертых, переводчик тоже мог начудить; итак, напомнив себе обо всем этом, продолжим чтение.
По мере погружения в роман постепенно начинаешь поддаваться очарованию неспешно текущего действия; выстроенных, сбалансированных, отшлифованных диалогов, порой серьезных, глубоких, порой легких, забавных, даже легкомысленных, порой юмористических; разнообразных, противоречивых, живых, вызывающих читательское доверие, характеров действующих лиц; гармонии картин вечно зеленеющей, вечно молодой природы и разместившихся на фоне ее устаревших городских и загородных рукотворных сооружений, увитых плющом и украшенных по фасадам неистребимыми следами времени (чуть не написал «патиной веков», но вовремя спохватился).
Одновременно с этим начинаешь понимать, что автор не пошел по дороге, проторенной усилиями своих помянутых выше соотечественников, а прямо взялся за неподъемную тему, ставшую уже классической, вернее, за ее частный случай – да не обидятся на меня дамы: поиски яркой представительницей праздношатающейся публики самой себя в этой ужасно сложной и непонятной жизни (ничем иным, кроме этих поисков, она не обременена, подобно Денизе из «Семейного круга» Моруа); почти полная в процессе поисков потеря самой себя в холодных объятиях одного нехорошего мужика; и на десерт – бунт и внезапная надежда на отыскание самой себя в жарких объятиях уже другого мужика, хорошего.
Это если очень лапидарно. Специально придумал этот абзац для любителей «зреть в корень», чтобы избавить их от дальнейших мук.
На протяжении первых двухсот с лишком страниц (всего их более шестисот) происходит очное знакомство почти со всеми действующими лицами, за исключением, пожалуй, Джилберта Озмонда, будущего супруга и, не побоимся этого штампа, злого гения главной героини, Изабеллы Арчер, нехорошего мужика, едва не засушившего своим интеллектом окончательно и бесповоротно только распустившийся кремово-розовый бутон ее жизни. Знакомство с этим изящным, слегка манерным, циником и формалистом, знатоком и ярым сторонником норм и правил, долженствующих, по его мнению, регулировать отношения между ним и остальным человечеством, не выключая отсюда и собственную жену, постаравшимся максимально отгородиться от всяческих беспокоящих проявлений живой и непосредственной жизни, короче говоря, рафинированным хлыщом, отложено автором на потом.
Все действующие лица, а их не так много, являются по сути и главными. Все они, за исключением старого мистера Тачетта, скончавшегося на двести четырнадцатой странице, но успевшего облагодетельствовать в своем завещании Изабеллу, избавить ее от материальных проблем, «добавить ветра в ее паруса», по выражению младшего Тачетта, Ральфа, и дать ей тем самым возможность свободно проявить все свои недюжинные качества, о которых не устает напоминать нам автор, сопровождают ее на протяжении всего романа. Отступая иногда ненадолго в тень, и опять возникая вблизи нее; всем им уделено значительное место в романе, о их внешности и туалетах мы узнаем чаще всего прямо от автора, а о характерах и свойствах – через диалоги, в основном, через диалоги с Изабеллой.
И лишь ей, Изабелле, дана автором возможность самой, как бы без авторского участия, рассказать о себе нам, читателям; лишь ей дано право на внутренний монолог, право, так сказать, лично распахнуть свою душу перед нами, и это позволяет нам безошибочно определить, кто здесь самый главный.
На самом деле это совершенно определенно следует из названия романа, а предыдущее предложение я сочинил из чистой графомании и для юмора.
Вот перед нами маленькая американская мисс, привлекательная, своеобразная, порывистая, самолюбивая, слегка провинциальная, решительная, вдумчивая, энергичная, любознательная, готовая изучить жизнь, вступить с нею в схватку, и победить. Что именно, что конкретно можно будет посчитать победой, она покамест и сама не знает. Похожа на молодую, горячую, породистую гончую, обаятельную в своей еще щенячьей неловкости, в то же время грациозную, шаловливую, ласковую, горделивую. Не ведающую страха. Не пуганную. «Сокровища ее души были единственным ее богатством».
Вот вам несколько штрихов в качестве иллюстрации.
«Изабелла обладала огромным запасом жизненных сил, и ощущение связи между движениями собственного сердца и событиями окружающего мира доставляло ей глубочайшее наслаждение».
«Юная Изабелла Арчер обладала неуемным воображением и более тонкой восприимчивостью, чем у большинства людей, с которыми ее свела судьба. Она много размышляла, шире, чем они, смотрела на окружающий мир и стремилась ко всему неизведанному».
«Нельзя отрицать, что Изабелла грешила себялюбием и частенько с удовольствием «блуждала» в дебрях особенностей своей натуры; у нее вошло в привычку считать себя правой даже на весьма скудных основаниях и частенько восхищаться самой собой».
«…попытайся стать лучшим другом самому себе – и таким образом окажешься в изысканном обществе».
Продолжение следует.