Я стояла в коридоре с пакетом свежих пирожков, которые ещё час назад пекла специально для него, и чувствовала, как пол уходит из-под ног.
Дверь в квартиру сына была приоткрыта (он всегда забывал закрывать на два оборота), и из комнаты доносились голоса. Один — его, родной, чуть хрипловатый после простуды. Второй… женский. Низкий, с лёгкой хрипотцой, будто после сигареты. Я улыбнулась: наконец-то кто-то появился в его жизни, мой мальчик уже четвёртый год жил один, как отшельник.
Тихонько, чтобы не спугнуть, повернула ключ и вошла.
Первое, что я увидела — его спина. Он стоял посреди комнаты в своей старой растянутой футболке, в которой спал ещё в школе. А перед ним…
Перед ним стояла я.
Точно я. Такая же, как в зеркале сегодня утром: тот же серый кардиган, который я купила на распродаже в прошлом месяце, та же причёска, даже прядь на левом виске так же выбивалась. Только моложе лет на пятнадцать. И смотрела на моего сына глазами, в которых было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
Она повернула голову — и улыбнулась мне моей же улыбкой.
— Мам, — сказал сын, не оборачиваясь, — ты рано. Я хотел сам всё рассказать…
Двойник мой подошёл ближе. От неё пахло моим же парфюмом — тем самым «Шалимаром», который я берегу на праздники.
— Здравствуй, Лена, — сказала она моим голосом. — Я так долго ждала этой встречи.
И протянула мне руку — мою руку, только без возрастных пятнышек и с идеальным маникюром, который я никогда не делала.
Сын наконец обернулся. В глазах — вина, радость и что-то ещё, чего я не могла разобрать.
— Мам… это Ася. Мы… мы вместе уже полгода. Она… ну… ты сама всё видишь.
Я смотрела, как моя копия младше меня на пятнадцать лет нежно гладит моего тридцатилетнего сына по щеке, и понимала: мир действительно перевернулся.
Пирожки выпали из рук и рассыпались по полу. Творожная начинка размазалась по паркету красивой белой кляксой, похожей на разбитое сердце.
Ася (или как там её) присела на корточки и начала собирать пирожки моими движениями — точно так же, подворачивая рукава кардигана.
— Не волнуйся, Леночка, — сказала она, не поднимая глаз. — Я всё уберу. Я же знаю, как ты не любишь беспорядок.
И впервые за последние тридцать лет я по-настоящему испугалась собственной тени.
Я отступила назад, пока спина не упёрлась в холодную входную дверь. Ключ всё ещё торчал в замке, и я судорожно крутила его в пальцах, будто это могло меня вернуть в прежний мир.
Сын шагнул ко мне, босой, растерянный.
— Мам, подожди, я объясню…
Но объяснять начала она. Ася. Поднялась с пола, аккуратно сложила раздавленные пирожки в пакет, который я принесла, и поставила его на тумбочку (точно так же, как я всегда ставлю, чуть левее центра).
— Лен, — сказала она мягко, — сядь, пожалуйста. Ты сейчас упадёшь.
Я не упадёшь, а разобьёшь себе колени. Я знаю, у тебя правая чашечка до сих пор побаливает после той зимы, когда ты на катке…
Она замолчала, потому что я издала какой-то звук, похожий на всхлип, только без слёз. Слёз не было. Было ощущение, что у меня внутри кто-то вывернул всё наизнанку и теперь аккуратно складывает обратно, но уже чужими руками.
— Откуда… — голос мой сел, я откашлялась. — Откуда ты знаешь про колено?
Ася посмотрела на сына. Тот опустил глаза.
— Я не просто похожа на тебя, — сказала она. — Я — это ты. Только… из другого места. Из того, где ты в двадцать восемь не вышла замуж за отца Артёма. Где ты осталась в театральном, доигралась до главных ролей, где не родила в тридцать, а… в общем, где всё по-другому. И в какой-то момент я поняла, что могу… перейти. Что есть двери. Тонкие, почти невидимые. И одна из них вела сюда. К нему.
Она кивнула на сына. Моего сына. Нашего сына? Голова кружилась.
Артём наконец поднял взгляд.
— Она появилась полгода назад. Просто… постучала в дверь. Сказала: «Привет, я твоя мама, только моложе и без тебя». Я думал, она сумасшедшая. А потом она приготовила те самые котлеты с чесноком и укропом, как ты делаешь. И спела колыбельную, которую ты мне пела, когда у меня температура была тридцать девять. И я… поверил.
Ася подошла ближе. Я невольно втянула живот — привычка с юности.
— Я не хочу тебя заменять, Лена, — сказала она тихо. — Я хочу… быть рядом. С ним. И с тобой, если позволишь. У меня там, дома, никого не осталось. А здесь… здесь есть он. И есть ты. Такая, какой я могла бы стать, если бы выбрала семью вместо сцены.
Я посмотрела на её руки. Без морщинок, без следов от обручального кольца, которое я сняла только после развода. На её шее — тонкая цепочка, которую я потеряла в девяносто восьмом на море.
— А если я скажу «уходи»? — прошептала я.
Ася улыбнулась — грустно, точно так же, как я улыбаюсь я, когда не хочу плакать.
— Тогда я уйду. Но дверь останется. И я буду знать, что где-то есть он. И буду умирать от этого каждый день.
Сын молчал. Смотрел на нас двоих, и в глазах у него было столько боли, что я вдруг поняла: он уже любит её. По-настоящему. Так, как не любил никого до этого.
Я медленно сползла по двери на пол. Правая коленка действительно заныла — старая травма.
Ася присела рядом. Не обняла. Просто положила ладонь рядом с моей — так близко, что я чувствовала тепло.
— Я не враг тебе, Лена, — сказала она. — Я — это ты, которая очень сильно хотела быть любимой. Просто… по-другому.
И тогда я заплакала. Не громко. Тихо, как плачу всегда, когда никто не видит. А они оба видели. И оба молчали.
За окном начинался вечер. В квартире пахло моими пирожками и чужим будущим, которое вдруг стало моим настоящим.