Лена вжалась в стену коридора, прижимая к себе трёхлетнюю Люду. Десятилетний Антон стоял чуть впереди, сжимая кулаки, готовый, если что, броситься на отца. По полу покатился чемодан — старый, с отломанной ручкой, который Толя только что швырнул из спальни.
— Пошла вон, я сказал! Чтобы духу твоего здесь не было через час! — голос Толи срывался на визг, лицо побагровело, а на лбу вздулась некрасивая вена.
— Толя, ты что творишь? Куда я с детьми пойду? — Лена старалась говорить спокойно, но голос дрожал.
— А мне плевать! — Толя развел руками, словно выступал на сцене. — Я устал! Я пашу как проклятый, баранку кручу по двенадцать часов, а прихожу домой — и что? Борщ недосолен, дети орут, ты вечно с кислой миной. Всё, финита ля комедия! Я подаю на развод. Квартира моя, я здесь прописан, а вы — никто.
В дверь позвонили. Настойчиво, резко. Толя опешил, замер с открытым ртом. Лена воспользовалась заминкой и открыла замок. На пороге стояла Анжела, золовка. Яркая, в леопардовой шубке не по сезону, с хищным прищуром густо накрашенных глаз.
— Ну что, братик, выгнал эту моль? — Анжела, не разуваясь, прошла в коридор, цокая каблуками по ламинату. — Давно пора. Я тебе, Толик, такую кралю нашла, закачаешься. А эта… — она пренебрежительно махнула рукой в сторону Лены, — только место занимает.
— Анжела, хоть ты ему скажи! Дети же… — начала было Лена.
— А что дети? — фыркнула золовка, доставая сигарету прямо в квартире. — Дети прицепом к мамке идут. Толик молодой мужик, ему жить хочется, а не сопли вытирать. Собирай манатки, Лена.
Лена молча глотала слезы, запихивая в пакеты детские вещи. Антон помогал, зло зыркая на отца. Толя уже сидел на кухне с сестрой, откуда доносился звон бокалов — Анжела пришла не с пустыми руками.
На улице моросил противный осенний дождь. Лена стояла у подъезда с двумя детьми и чемоданом, чувствуя, как отчаяние ледяной волной накрывает с головой. Идти было некуда. Родители Лены жили в деревне за триста километров, денег на такси не было, а карта, как назло, осталась на комоде в прихожей.
Телефон в кармане завибрировал. На экране высветилось: «Ирина Ивановна». Свекровь.
Лена зажмурилась. Слушать сейчас нравоучения матери Толи было выше её сил. Но телефон звонил и звонил.
— Алло? — тихо ответила Лена.
— Лена! Ты почему трубку не берешь? — голос свекрови был непривычно жестким. — Вы где?
— Мы… мы на улице, Ирина Ивановна. Толя нас выгнал.
— Я знаю. Эта гадюка Анжела уже отзвонилась, похвасталась, что «освободила брата». Стой на месте. Никуда не уходи. Я вызываю такси к вашему подъезду. Едете ко мне.
— Ирина Ивановна, неудобно, у вас давление…
— Цыц! — рявкнула трубка. — Неудобно штаны через голову надевать. Через двадцать минут жду.
В трехкомнатной квартире Ирины Ивановны пахло клубничным компотом и пельмешками. Свекровь, полная женщина с властным лицом, но добрыми глазами, пригласила их к столу, а позже детей уложили в гостиной.
— Значит так, — Ирина Ивановна села напротив, сцепив пальцы в замок. — Реветь прекращай. Слезами горю не поможешь, а врагов только порадуешь.
— Он сказал, что квартира его… Что нам ничего не светит, — всхлипнула Лена. — Он же там прописан. А я… я просто жена. Бывшая.
— Дурак он, а не собственник, — отрезала свекровь. — И юрист из него, как из меня балерина. Лена, послушай меня внимательно! Не смей опускать руки! Бороться можно и нужно всегда! Ты мать, за тобой дети. Если ты сейчас раскиснешь, они тебя сожрут. Толька — эгоист, я его таким воспитала, каюсь, моя вина. А Анжела — та вообще без царя в голове, только бы гулять да хвостом вертеть. Но я это так не оставлю.
— А что мы можем? — Лена подняла заплаканные глаза.
— Многое. Завтра же идем к юристу. И запомни: эта квартира, где они сейчас шампанское пьют, куплена на мои деньги. Я ее на Толю оформила дарственной, да. Но с условием. И условие это в договоре прописано. А еще там прописаны дети. Выселить несовершеннолетних в никуда по нашему закону невозможно, опека его живьем съест.
Утро началось не с кофе, а со звонка Толи.
— Слышь, ты, — голос мужа был хриплым после вчерашнего. — Куда шмотки твои зимние деть? Я тут шкаф освобождаю, Анжела свои вещи привезет, ей жить негде, она квартиру свою сдала.
— Толя, ты совсем совесть потерял? — Лена старалась говорить твердо, как учила свекровь. — Анжела будет жить в детской?
— Это теперь комната отдыха! — хохотнул Толя. — Алименты получишь официальные, с моей белой зарплаты в пятнадцать тысяч. Поняла? Будешь знать, как мужика не ценить.
Лена нажала отбой. Руки тряслись.
— Что сказал? — Ирина Ивановна уже стояла в дверях в парадном костюме.
— Грозится копейки платить. Анжела к нему переезжает.
— Отлично, — глаза свекрови сузились. — Значит, Анжела свою квартиру сдала, чтобы деньги на гулянки тратить, а сама к брату на шею села. Ну, Толик, держись. Собирайся, Лена. Мы едем домой.
— Домой? К вам?
— Нет, милая. К тебе. В ту квартиру. И не бойся. Я с тобой.
Дверь открыл заспанный Толя в одних трусах. За его спиной маячила Анжела в шелковом халате, с сигаретой в зубах.
— Мама? — Толя вытаращил глаза. — Ты чего тут? И эту зачем притащила?
— А ну, марш в комнату, оделся быстро! — гаркнула Ирина Ивановна так, что с вешалки упала кепка. — И ты, вертихвостка, сигарету потуши! Устроили тут притон!
— Мам, это мой дом! — взвизгнул Толя, обретая дар речи. — Я хозяин! Кого хочу, того и вожу!
— Хозяин? — Ирина Ивановна прошла в кухню, брезгливо отодвинув грязную тарелку с засохшими остатками пиццы. — Ты, сынок, забыл, на кого на самом деле оформлена квартира? Дарственную я на тебя сделала? Сделала. А ты помнишь пункт 4.2 договора дарения? «Даритель имеет право отменить дарение, если одаряемый совершил покушение на его жизнь, жизнь кого-либо из членов его семьи или близких родственников, либо умышленно причинил телесные повреждения».
— Я тебя не бил! — Толя попятился.
— Ты детей моих внуков на улицу в дождь выгнал! Это оставление в опасности! — Ирина Ивановна блефовала, но делала это виртуозно. — А еще, сынок, я на тебя в суд подам. За оскорбление чести и достоинства. А главное — я аннулирую сделку. У меня знакомый нотариус есть, мы найдем, к чему прицепиться. Ты квартиру в свинарник превратил!
— Мама, не начинай, — вмешалась Анжела, нервно туша окурок. — Какое аннулирование? Это его собственность!
— А ты вообще молчи! — Ирина Ивановна развернулась к дочери. — Ты свою квартиру сдаешь неофициально? Налоги не платишь? Один звонок в налоговую, дорогая моя, и ты по миру пойдешь со штрафами. А твоему хахалю, который там живет без регистрации, депортацию устроят.
В кухне повисла звенящая тишина. Толя переводил взгляд с матери на Лену. Лена стояла прямо, расправив плечи. Страх ушел. Она видела перед собой не грозного мужа-тирана, а жалкого, растерянного человечка, который привык выезжать за счет других.
Прошел месяц. События развивались стремительно.
Толя, испугавшись угроз матери (и особенно перспективы проверок от опеки и налоговой, которыми Ирина Ивановна грозила ежедневно), пошел на попятную. Но не сам. Его «дожала» жизнь.
Анжела, поселившись у брата, превратила его жизнь в ад. Она водила гостей до утра, музыка гремела, холодильник пустел мгновенно. Толя, привыкший, что Лена подает, убирает и стирает, взвыл через две недели. Горы грязной посуды, прокуренная кухня и постоянные скандалы сестры с его новыми пассиями разрушили идиллию «свободной жизни».
В один из вечеров Лена вернулась домой с детьми после прогулки — они временно жили у Ирины Ивановны. У подъезда стояла машина Толи, загруженная коробками.
— Уезжаешь? — спросила Лена, чувствуя удивительное спокойствие.
Толя выглядел плохо: небритый, помятый, с мешками под глазами.
— Мать сказала, либо я съезжаю, и вы живете здесь, а я плачу нормальные алименты, либо она меня действительно по судам затаскает и квартиру отберет, — буркнул он, не глядя ей в глаза. — Она переписала завещание. Сказала, если я вас трону — всё уйдет в фонд защиты кошек.
— И куда ты теперь?
— К Анжеле, — сплюнул Толя. — В её однушку. Жильцы съехали. Будем там… жить.
Лена едва сдержала улыбку. Жить с Анжелой в однокомнатной квартире было для Толи, любящего комфорт и тишину, изощренной пыткой.
— Ключи на столе, — бросил он и сел в машину.
Прошло полгода.
Лена сидела на обновленной кухне. На столе дымился пирог, который они испекли вместе с Ириной Ивановной. Антон делал уроки в своей комнате, Люда рисовала.
После развода Лена словно расцвела. Она вышла на работу — восстановилась бухгалтером в крупную фирму, вспомнив навыки. Денег стало больше, чем когда их выдавал Толя «по настроению».
Звонок в дверь. На пороге стоял Толя. Похудевший, в какой-то несвежей куртке.
— Лен, может, поговорим? — он попытался улыбнуться своей прежней, самовлюбленной улыбкой, но вышло жалко. — Анжела — это невозможно. Она меня из дома выживает, денег требует. Я тут подумал… Мы же семья. Детям отец нужен. Я осознал.
Лена посмотрела на него. Ни гнева, ни обиды больше не было. Только брезгливость и равнодушие.
— Детям отец нужен, Толя. Нормальный отец. Ты можешь видеться с ними по выходным. Если будешь трезвый и с алиментами. А семьи у нас с тобой больше нет.
— Ленка, ты чего? Я же прощаю тебя! — воскликнул он по привычке, пытаясь манипулировать.
Из кухни вышла Ирина Ивановна, вытирая руки полотенцем.
— У Лены своя жизнь. Мы на море летом едем, все вместе. А ты иди, работай. Анжеле на новые туфли не хватает.
Лена мягко, но решительно закрыла дверь перед носом бывшего мужа. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд в старой, фальшивой мелодии.
— Ну что, Ирочка Ивановна, — Лена улыбнулась свекрови, обнимая её за плечи. — Чай с пирогом?
— С пирогом, доченька, с пирогом. И варенье малиновое доставай!
За окном светило солнце, и жизнь, настоящая, полная и счастливая, только начиналась. И в этой жизни больше не было места предателям, даже если они когда-то назывались родными. А добро и справедливость, пусть и с небольшой задержкой, но всегда находят дорогу домой.