Шум ключа в замке прозвучал как самая долгожданная в мире музыка. Марина, вытирая руки о полотенце, бросилась к прихожей. За дверью слышалось сопение и стук тяжелого рюкзака о косяк. Алина вылетела из своей комнаты, лицо сияло.
— Пап приехал!
Дверь открылась, и в тесную прихожую их хрущевки ввалился Сергей. От него пахло дорогой, поездом и усталостью. Лицо обветренное, но глаза улыбались. Он бросил рюкзак, обнял Марину в один прием, потом приподнял Алину, как в детстве.
— Ну вот я и дома, девчонки. Соскучились?
— До икоты! — рассмеялась Марина, забирая его куртку. — Иди, садись, все готово. Суп твой любимый, гуляш.
Они столпились на кухне. Марина разливала по тарелкам ароматный борщ, Алина тараторила о школе, Сергей молча, с блаженным видом, ел. Было тепло, уютно и полно. Полгода ожидания растворились в этой простой минуте. Марина смотрела на мужа, на его знакомые крупные руки, обхватившие ложку, и думала, что ради этих возвращений можно пережить любые разлуки.
Сергей доел, откинулся на стуле, потянулся.
— Хорошо-то как. Прямо душа оттаивает.
Он потянулся за сигаретой, но Марина сделала строгое лицо.
— После, на балконе. Воздух в квартире еще свежий.
Сергей усмехнулся, покорно убрал пачку. Потом его взгляд стал каким-то странным, бегающим. Он потер ладонью колено, сделал глоток чая.
— Кстати, — начал он негромко, будто сообщал о погоде. — Я не один приехал.
Марина на мгновение замерла с салфеткой в руке.
— Как не один? С кем? Коллегу что ли привез? — Она мысленно прикидывала, где будет спать гость, на диване в зале, наверное.
Сергей не посмотрел на нее. Его глаза были прикованы к кружке.
— Ну, в общем… Там, на вахте, мне позвонили… Из прошлого, можно сказать. — Он тяжело сглотнул. — В общем, у меня есть сын.
На кухне повисла тишина. Алина перестала перебирать хлебные крошки, ее глаза округлились. Марина почувствовала, как тепло из тела уходит в ноги, оставляя внутри ледяную пустоту.
— Что? — выдохнула она.
— Сын. Кирилл. Ему восемнадцать. Мать его… его матери больше нет. Парню негде жить. Я не мог… Он же мой, кровь.
Дверь в прихожую, ведущая на лестничную площадку, скрипнула. Они все повернули головы.
В дверном проеме стоял молодой парень. Высокий, худой, в темном спортивном костюме и в капюшоне, натянутом на голову, хотя в подъезде было душно. Из-под капюшона виднелось бледное, угловатое лицо с равнодушными, будто стеклянными глазами. За его спиной валялся потрепанный спортивный чехол.
Он шагнул в прихожую, неловко стукнув чехлом о тумбочку, с которой свалилась фарфоровая собачка – подарок Мариной мамы. Собачка разбилась. Парень даже не взглянул на осколки. Он скользнул взглядом по уютной, тесной кухне, по Марине, по Алине. Взгляд был оценивающим, холодным.
— Это он, — глухо сказал Сергей, и в его голосе прозвучала какая-то виноватая торопливость. — Кирилл. Ну, входи, не стой на пороге. Это теперь твой дом.
Парень кивнул, молча прошел в гостиную, оглядываясь. Он снял капюшон, показав коротко стриженные волосы.
— Привет, — бросил он в пространство, обращаясь больше к телевизору, чем к ним.
Марина не могла пошевелиться. Она видела, как Алина прижалась к спинке стула, испуганно смотря то на отца, то на незнакомца. Видела жалкую, растерянную улыбку Сергея.
— Вот, — Сергей сделал широкий жест, словно представлял дорогого гостя. — Знакомьтесь. Кирилл, мой сын. Он теперь с нами будет жить. Прошу любить и жаловать.
Слово «жаловать» повисло в воздухе нелепым, архаичным пятном. Любить? Жаловать? Марина смотрела на этого долговязого парня, который уже хозяйски уселся на их диван и включил телефон, игнорируя их всех. Она смотрела на сломанную тумбочку и осколки фарфора на полу.
И вдруг, с ледяной ясностью, пришло понимание. Муж не привез домой сына. Он привез чужого волчонка, голодного и наглого, прямо в их нору. И все их прежнее, хрупкое счастье разбилось вместе с той фарфоровой собачкой. Только осколков было гораздо больше, и они были острее.
Тишина после отъезда Сергея была оглушительной. Марина стояла посреди кухни, упираясь ладонями в стол, чтобы не дать коленям подкоситься. Звук щелчка замка в комнате Алины вернул ее к действительности. Девочка закрылась, и это было красноречивее любых истерик.
Из гостиной доносились приглушенные звуки стрелялки из телефона. Кирилл не вышел, не спросил, где ванная, не предложил убрать осколки. Он просто занял пространство.
Марина глубоко вдохнула. Она собрала осколки фарфора, аккуратно завернула их в газету, выбросила. Ее движения были медленными, почти механическими. Потом она вымыла посуду, протерла стол, поставила чайник. Каждое привычное действие казалось теперь абсурдным. В её доме, в её крепости, сидел чужой человек, и муж приказал «любить и жаловать».
Чайник зашумел, закипел. Этот бытовой звук словно разбудил в ней что-то. Ярость. Чистую, жгучую. Она не могла вынести этого молчания.
Марина подошла к двери гостиной. Кирилл полулежал на диване, уткнувшись в экран. На журнальном столике уже валялась пустая банка из-под газировки, привезенная Сергеем.
— Кирилл.
Он не отреагировал.
—Кирилл! — голос ее дрогнул, но звучал твердо.
Парень медленно поднял взгляд,убрал наушник.
—Чё?
—Тебе нужно поговорить с нами. Сейчас.
—Я не мешаю. Отстаньте.
—Ты живешь в моем доме, — сказала Марина, и каждое слово давалось ей с усилием. — Здесь есть правила. И первое — когда с тобой разговаривают, ты отвечаешь. Встань и пройди на кухню.
Он покосился на нее с нескрываемым раздражением, но после паузы нехотя поднялся и поплелся следом. Марина позвала:
—Алина, выйди, пожалуйста.
Дверь открылась не сразу.Дочь вышла, бледная, с красными глазами. Она села напротив Кирилла, не глядя на него.
Марина села между ними, создавая невидимый барьер.
—Объясни, — начала она, глядя прямо на Кирилла. — Что это значит «будешь жить»? На какой срок? Какие у тебя планы?
Кирилл пожал одним плечом.
—Какие планы? Жить. Папа сказал — мой дом теперь.
—«Папа»? — Алина не выдержала. — Твой папа два часа назад даже не знал о твоем существовании! Я слышала, как он говорил маме на кухне!
Кирилл усмехнулся, коротко и дерзко.
—Ну и что? Теперь знает. А вы тут все такая дружная семейка. Мешать не буду, если не приставать будете.
Марину передернуло от этого «не приставать».
—Здесь живут я и моя дочь. Это наша квартира. Мы не собираемся терпеть хаос и хамство. Ты будешь соблюдать порядок: убирать за собой, не шуметь после одиннадцати, не брать чужие вещи без спроса. И первое — ты идешь и убираешь осколки в прихожей, которые оставил.
— Не я ломал, сама упала, — буркнул он.
—Ты задел тумбу. Ты и убираешь.
Он смотрел в стол,игнорируя ее. В комнате повисло тяжелое молчание. Марина поняла, что диалог невозможен. Она повернулась к двери спальни, откуда доносилось притворное похрапывание.
—Сергей! Выйди сюда. Немедленно.
Через минуту муж вышел. Он был в домашних штанах и майке, лицо помятое, виноватое.
—Ну что вы тут устроили? Человек устал с дороги…
—Мы выясняем правила жизни, — холодно прервала его Марина. — Ты привез в дом совершеннолетнего мужчину. Без предупреждения. Без обсуждения. Теперь объясни мне и своей дочери, что происходит. Ты уверен, что он твой сын?
Сергей заерзал, сел на свободный стул.
—Ну как тебе сказать… Была у меня одна история, давно, до тебя… Елена. Мы недолго… Потом она исчезла. А тут звонок, говорит, она умерла, а парень остался один. Смотрел на фото — ну, похож вроде…
— «Вроде похож»? — Марина ахнула. — И на этом основании ты впускаешь его в наш дом, к нашей дочери? Ты с ума сошел? Нужен тест ДНК. Сразу, завтра же.
Кирилл резко поднял голову.
—Я ни на какой тест не пойду. Это унизительно. Папа верит мне.
—А я — нет, — отрезала Марина. — И закон на моей стороне. Без установленного отцовства у тебя здесь нет никаких прав. Ты просто гость. А гости ведут себя прилично.
— Марин, ну что ты… — начал Сергей.
—Молчи! — она впервые за долгие годы крикнула на мужа. — Ты думал о нас? О дочери? У нее через полгода ЕГЭ! Ей нужна тишина, покой, а не чужой дядька, который шарится по квартире!
— Я не дядька, мне восемнадцать, — мрачно вставил Кирилл.
—А ты вообще что-нибудь понимаешь? — Алина вскочила, и её голос сорвался на слезу. — Ты занял мой кабинет! Мои книги, мои вещи там! Ты даже не спросил!
— Алина, успокойся, — попытался вступить Сергей.
—Нет, папа, ты успокойся! Ты разрушил все!
Алина выбежала из кухни, и снова послышался щелчок замка. Сергей опустил голову в ладони. Кирилл снова надел наушник, давая понять, что разговор окончен.
Марина встала. Она чувствовала себя так, будто ее медленно замуровывают в бетон.
—Завтра, — сказала она тихо, но четко, глядя на мужа поверх головы Кирилла. — Завтра мы идем в клинику и делаем тест. Или он, или мы. Выбирай.
Она повернулась и пошла к дочери. Ей нужно было обнять ее, сказать, что все будет хорошо. Но слова застревали в горле комом. За спиной она услышала приглуженный голос мужа, обращенный к Кириллу: «Не обращай внимания, вот привыкнут…».
Войдя в комнату к Алине, Марина увидела, как дочь, уткнувшись в подушку, тихо плачет. Она села на край кровати, положила руку на ее вздрагивающую спину.
— Мам, что теперь будет? — выдохнула Алина сквозь слезы.
—Не знаю, — честно ответила Марина, глядя в темноту за окном. — Но я не позволю этому разрушить нашу жизнь. Обещаю.
Из гостиной, сквозь стену, снова поползли звуки компьютерной стрельбы. Они казались теперь не просто раздражающим шумом, а первыми выстрелами в начавшейся войне. Войне за их дом.
Неделя после отъезда Сергея прошла в тягучем, липком кошмаре. Ощущение чужого, враждебного присутствия впитывалось в стены их некогда уютной хрущевки.
Утро начиналось не с запаха кофе, а с грохота падающей в ванной крышки унитаза, которую Кирилл, кажется, принципиально не опускал. Он вставал поздно, к полудню, и сразу занимал ванную надолго. Потом след его пребывания оставался повсюду: брызги зубной пасты на зеркале, мокрый след от душа на полу, смятое полотенце, брошенное прямо на стиральную машину.
Марина молчала, копила доказательства. Она фотографировала на телефон бардак на кухне: немытые тарелки с засохшими остатками лапши быстрого приготовления, которые он ел ночью, пустые пачки от чипсов на диване. Она собирала эти фотографии в отдельную папку, названную холодно: «Факты».
Сергей позвонил лишь на третий день. Голос его был усталым, виноватым, но в то же время раздраженным.
—Ну как там? — спросил он, минуя приветствия.
—Как? Живем, — сквозь зубы ответила Марина, глядя на то, как Кирилл, развалившись перед телевизором, громко щелкал семечки, сплевывая шелуху прямо в мусорное ведро, а чаще — мимо.
—Кирилл прижился? Не ссоритесь?
—Он не «прижился», Сергей. Он оккупировал территорию. Он не моет посуду, не убирает за собой, включает музыку ночью. Я говорила о правилах.
—Марин, он же парень молодой, привыкает… Ты будь мудрее, войди в положение. Он сирота.
—Сирота с отличным аппетитом и полным отсутствием совести, — парировала Марина. — А когда он собирается искать работу? Или учебу? Или тест ДНК делать, о котором мы договорились?
—Обсудим, как приеду. Не дави на меня, здесь и так завал. Ты же взрослая женщина, справишься.
Он бросил трубку. Марина поняла: он просто сбежал. Сбежал от проблемы, которую создал, оставив ее разгребать последствия.
Алина старалась не выходить из комнаты. Она делала уроки в наушниках, чтобы не слышать громких звуков из гостиной. Но однажды, вернувшись из школы, она не обнаружила на тумбочке у кровати своего нового блокнота для эскизов, подаренного на день рождения. Девушка обшарила всю комнату, заглянула на полки — тщетно. Сжавшись от дурного предчувствия, она вышла в гостиную.
Кирилл лежал на диване, а на его животе лежал раскрытый блокнот с ее рисунками. Он лениво листал страницы, кривя губы.
—Отдай! — вырвалось у Алины. — Это мое!
Он поднял на нее взгляд,не спеша.
—А что тут твоего? Бумага чужая, карандаши чужие… Я посмотреть решил, что ты тут малюешь. Ничего так, симпатично.
Он подчеркнуто медленно закрыл блокнот и отложил его на диван рядом с собой, но не протянул ей.
—Можешь брать. Я не жадный.
—Это не «брать»! Ты взял без спроса из моей комнаты! — у Алины дрожал голос от бессильной злости.
—Твоя комната? — он фальшиво удивился. — Это теперь моя комната. А что там лежит, то общее. Семья же, да? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то неприятное, наглое.
Алина, покраснев, выхватила блокнот и убежала, хлопнув дверью. Марина, стоявшая в дверях кухни и видевшая всю сцену, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было уже не просто хамство. Это был тест на прочность. Проверка границ.
Конфликт достиг апогея вечером того же дня. Марина искала свою любимую помаду, которую точно оставила в косметичке на туалетном столике в спальне. В косметичке царил странный беспорядок. И, разбирая его, она наткнулась на чужое. Под ее расческами и флаконами лежала замусоленная пачка сигарет и дешевый пластиковый зажигалкой. Вещи Кирилла.
Он не просто взял без спроса. Он положил свое, чужеродное, в самое сокровенное — в ее личную сумочку. Это был уже не беспорядок. Это был жест, полный презрения и утверждения своего права на все пространство.
Марина взяла пачку и зажигалку, вышла в гостиную. Кирилл снова был в наушниках.
—Это твое? — она бросила предметы на диван рядом с ним.
Он снял наушник,покосился.
—Ага. Куда-то задевалось.
—Это было в моей косметичке. В моей спальне.
—Ну и что? Искал, где оставить. Ты же не пользуешься.
—Ты не имеешь права заходить в мою спальню и тем более рыться в моих вещах! — ее голос сорвался. — Это воровство!
—Ой, воровство, — он флегматично закинул ногу на ногу. — Папиросы посчитать собралась? Да они дешевле твоей краски для ресниц. Не истери.
Марина стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как трясутся руки. Она понимала, что любые слова разобьются о его наглую, непробиваемую уверенность. Он чувствовал себя хозяином. Потому что так сказал «папа».
Она повернулась и пошла к себе. Нужно было звонить Сергею, кричать, требовать его немедленного возвращения. Но что это изменит? Он снова скажет: «Ты же взрослая, справляйся».
Войдя в спальню, Марина увидела, что дверь в комнату Алины приоткрыта. Дочь сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в одну точку.
—Мам, — тихо сказала Алина. — Сегодня, когда я выходила из ванной… он стоял в коридоре. Не проходил, просто стоял и смотрел. Так смотрел… Мне страшно.
Марина подошла, обняла ее, прижала к себе. Страх дочери был словно ледяной водой, окатившей ее с головой. Он растворил последние сомнения. Это была уже не бытовая война. Это была угроза.
Она взяла телефон и набрала номер Сергея. Тот ответил не сразу.
—Сергей, слушай меня внимательно, — голос Марины звучал металлически-ровно, без тени истерики. — Твой «сынок» только что обвинил меня в истерике из-за своих сигарет, которые нашлись в моей косметичке. Он ворует вещи Алины и похабно смотрит на нее в коридоре. Я больше не прошу. Я требую. Ты немедленно решаешь этот вопрос. Или я решу его сама. И тебе мое решение не понравится.
Не дожидаясь ответа, она положила трубку. Впервые за эту неделю она почувствовала не бессилие, а холодную, цепкую решимость. Игра в «дружную семью» была окончена.
Звонок в дверь прозвучал утром в субботу, резко и неожиданно. Марина, которая пыталась сосредоточиться на составлении меню на неделю, вздрогнула. Алина, готовившаяся к репетитору, выглянула из комнаты с настороженным взглядом.
Через глазок Марина увидела знакомое суровое лицо. Галина Ивановна, свекровь. Рядом маячила тень еще кого-то. Марина на мгновение закрыла глаза, собираясь с духом, и открыла дверь.
— Здравствуй, мама, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
—Здравствуй, здравствуй, — Галина Ивановна, не снимая пальто, прошла в прихожую, окидывая ее цепким взглядом. За ней, семеня, вошла сестра Сергея, тетя Ира, с неизменной сумкой-тележкой. — Мы к внуку. К Кириллушке. Позови его.
В ее голосе не было вопроса. Была констатация факта и приказ.
— Он, наверное, еще спит, — ответила Марина, не двигаясь с места.
—В одиннадцать-то? Ничего, разбудим. Негоже молодому парню день в постели валяться. Хотя, конечно, после такого стресса, бедняжка…
Галина Ивановна сняла пальто и повесила его на крючок, поверх куртки Алины. Тетя Ира молча последовала ее примеру. Они прошли в гостиную, не дожидаясь приглашения. Марина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это был их дом, но вели себя они как ревизоры на завоеванной территории.
Кирилл действительно спал. Галина Ивановна решительно постучала в дверь бывшего кабинета.
—Кирилл, внучок, это бабушка! Открывай, мы к тебе!
Через минуту дверь открылась. Кирилл предстал перед ними в мятых спортивных штанах, с заспанным лицом. Увидев женщин, его выражение сменилось с раздражения на что-то похожее на подобострастие.
— Бабуль… здравствуйте, — сказал он, нарочито жалостливым тоном.
—Родной мой! — Галина Ивановна шагнула вперед и обняла его, гладя по спине. — Как ты тут? Как тебя встретили? Все ли у тебя есть?
— Ничего, бабуль, терпимо, — вздохнул Кирилл, бросив быстрый взгляд на Марину, стоявшую в дверях кухни. — Привыкаю потихоньку. Стараюсь никому не мешать.
— Ах, вот они какие, — проворчала свекровь, еще раз оглядев беспорядок в комнате, где на полу валялась его одежда. — Это тебе-то мешать? Ты в своем отчем доме!
Тетя Ира, достав из тележки пластиковый контейнер, поставила его на кухонный стол.
—Пирожки. С капустой и с мясом. Держи, внучек, покушай. Тебе силы нужны, — она ласково потрепала Кирилла по плечу, а потом, словно случайно, добавила, глядя на Марину: — Видно же, что парень заморенный. Хорошо, что Сергей не оставил в беде кровинку свою.
Марину будто обдали кипятком. Она вошла на кухню.
—Мама, Ирина, вы даже не спросили, как у нас дела. Как Алина.
—А что Алина? — Галина Ивановна села на стул, приняв царственную позу. — Дочка у тебя здоровая, умная. У нее все впереди. А тут человек в беде. Сирота. Тут надо сердцем понимать, а не себя любимую жалеть.
— Я себя не жалею! — не выдержала Марина. — Я пытаюсь сохранить нормальную жизнь для своей дочери в ее же доме! Вы видели, что тут творится? Он не моет посуду, не убирает, берет вещи Алины без спроса!
—Вещи! — фыркнула тетя Ира. — Какие вещи? Бумажки какие-то? Ты же не девочка, Марина, чтобы из-за ерунды скандалы закатывать. Он же мальчик, ему не до порядка.
— Мальчику восемнадцать лет, — холодно сказала Марина. — И он уже не просто взял, он развалился здесь, как хозяин. А Сергей сбежал на вахту, оставил меня разбираться.
—Сергей кормилец! — голос Галины Ивановны зазвенел. — Он деньги зарабатывает, чтоб вас содержать! А ты вместо того, чтобы мужа поддержать в добром деле, родного сына пригреть, истерики строишь! Он же кровь от крови! Как ты можешь так?
— А мы ему кто? — в дверях кухни появилась Алина, бледная, с трясущимися губами. Она слышала все. — Мы что, не кровь? Мы — его семья на пятнадцать лет! А этот… этот парень просто пришел и все занял! И ему еще пирожки несут!
— Алина, не груби старшим! — отрезала Галина Ивановна, но в ее голосе не было тепла, только раздражение. — Ты должна понимать, это твой брат теперь. Надо делиться. Учиться жить вместе.
— Я не хочу с ним жить! — крикнула Алина и, не в силах сдержать слезы, убежала.
В кухне повисло тяжелое молчание. Кирилл, достав пирожок, принялся его есть, глядя в окно с видом полного неучастия. Марина стояла, опершись о столешницу, чувствуя, как ее предают со всех сторон.
— Вот видишь, — тихо, но ядовито сказала тетя Ира. — Дочку-то свою ты избаловала. Эгоистка растет. Нешто можно родного человека так встречать?
Родного человека. Эти слова стали последней каплей. Марина выпрямилась.
—У нас нет доказательств, что он родной. Требую тест ДНК. Сергей тянул, а теперь и вы его поддерживаете в этом безобразии.
—Какие еще тесты! — всплеснула руками Галина Ивановна. — Да ты посмотри на него! Вылитый Сергей в молодости! Да и зачем тебе эти бумажки? Чтобы выгнать ребенка на улицу? У тебя совести нет?
— Моя совесть чиста! — голос Марины сорвался. — Я защищаю свой дом и свою дочь! А вы все… вы все против нас. Вы пришли и даже не заглянули к Алине, не спросили, как она. Вы принесли пирожки только ему. Кто вам сказал, что я не кормлю его? Кто дал вам право судить?
Она задыхалась. Галина Ивановна смотрела на нее ледяным взглядом.
—Право? Право дает кровь. Семья. А ты, Марина, всегда была чужеродным телом в нашей семье. Всегда своих таскала, свои порядки ставила. Вот теперь Бог тебе испытание послал, чтоб душу свою проверила. А ты не выдерживаешь. Жаба душит.
Она поднялась, поправила платок.
—Мы пойдем. Кирилл, внучок, ты держись. Если что — звони. Мы за твои права постоим. — Она повернулась к Марине. — А ты подумай. Иначе сама разрушишь свою семью. И останешься у разбитого корыта.
Они ушли так же стремительно, как и появились, оставив после себя запах дешевых духов тети Иры и тяжелое, гнетущее чувство несправедливости. На столе стоял контейнер с пирожками. Только для Кирилла.
Марина подошла к окну, глядя, как две фигуры удаляются по двору. Она больше не злилась. Она чувствовала ледяное, безошибочное понимание. Эти люди — не ее семья. Они клан. И они уже сделали свой выбор. Они выбрали мифическую «кровь», призрак сына, против нее и Алины, против пятнадцати лет жизни.
Она повернулась. Кирилл доедал второй пирожок, смотря на нее с тупым, сытым удовлетворением.
—Бабуля классная, — сказал он, смахнул крошки со стола на пол. — Понимает все правильно.
Марина не ответила. Она молча прошла в комнату к дочери, обняла ее и долго сидела так, глядя в одну точку. Война перешла в новую фазу. Теперь врагов было больше. И они знали, куда бить.
Ощущение ледяной ярости, поселившейся в Марине после визита родственников, не проходило несколько дней. Оно было тихим и сосредоточенным, лишенным паники. Теперь каждое утро, глядя, как Кирилл, не стесняясь, рылся в холодильнике в поисках чего-то получше, Марина не чувствовала бессилия. Она проводила внутреннюю инвентаризацию. Что у нее есть? Дочь, которую надо защитить. Работа бухгалтера, дающая ей собственные, пусть и небольшие, деньги. И эта квартира. Их с Сергеем общая крепость, превратившаяся в поле боя.
Квартира. Именно эта мысль стала ключевой. Всю прошлую ночь она не спала, ворочаясь рядом с местом, где должен был быть Сергей, и продумывая возможные ходы. Угрозы и истерики не работали. Нужны были факты, законы, холодный расчет. То, что нельзя будет игнорировать даже Сергею с его «совестью» и «кровными узами».
В обеденный перерыв, вместо того чтобы идти в столовую, Марина взяла отгул. Она предварительно обзвонила несколько юридических консультаций, выбирая ту, где говорили спокойно, без налета дешевого телевизионного адвокатского пафоса. Адрес оказался в тихом бизнес-центре.
Кабинет юриста, женщины лет сорока пяти по имени Елена Викторовна, был аскетичным: стол, стеллаж с кодексами, компьютер. Ничего лишнего.
—Садитесь, — Елена Викторовна указала на стул, сама удобно устроилась напротив. — Опишите ситуацию. Подробно, со всеми деталями.
Марина начала рассказывать. Сначала сбивчиво, потом, по мере повествования, ее голос креп. Она говорила о внезапном появлении Кирилла, о поведении мужа, о хамстве парня, о визите свекрови, о страхах дочери. Юрист слушала молча, лишь изредка делая пометки в блокноте.
—Имущественные отношения? Квартира в собственности? — спросила она, когда Марина закончила.
—В ипотеке. Мы с Сергеем созаемщики. Платим пополам. Прописаны мы трое: я, Сергей, Алина.
—Этот молодой человек, Кирилл, совершеннолетний?
—Да, ему восемнадцать.
—Прописан у вас?
—Нет, пока нет. Но свекровь уже намекала, что «надо бы парня прописать, он же член семьи».
Елена Викторовна отложила ручку,сложила пальцы домиком.
—Хорошо. Давайте разбираться по пунктам. Первое и самое главное: установление отцовства. Пока отцовство вашим мужем не признано в установленном законом порядке, будь то через загс или суд, этот Кирилл — абсолютно чужой для вас человек. Он просто гость. Вы имеете полное право не пускать его в дом и потребовать от мужа решить этот вопрос.
— Но муж не хочет делать тест ДНК! Он верит ему на слово.
—Тогда это проблема вашего мужа, а не ваша. Вы, как собственник жилья, имеете право на неприкосновенность. Если гость ведет себя неподобающе, вы можете вызвать полицию и выписать его как лицо, нарушающее общественный порядок. Но, — юрист сделала паузу, — это сработает, только если ваш муж будет на вашей стороне. Если он заявит, что это его гость и он разрешил ему жить, полиция разведет руками. Это гражданско-бытовой спор.
Марина кивнула, это она уже понимала.
—А если… если Сергей все-таки признает его сыном? Или тот через суд добьется установления отцовства? Что тогда?
Елена Викторовна вздохнула, ее взгляд стал серьезнее.
—Тогда ситуация меняется кардинально. Буду говорить начистоту, как есть. Если отцовство установлено, ваш муж обязан содержать несовершеннолетнего ребенка. Но он уже совершеннолетний, так что алименты не светят. Однако возникают другие, более серьезные последствия. Право на жилье.
Марина замерла.
—Если он будет признан сыном, а ваш муж — его законным отцом, этот молодой человек получит статус члена семьи. На этом основании он может потребовать вселения и регистрации по месту жительства отца. То есть прописаться в вашей квартире. Вы, как собственник, можете быть против, но суд, учитывая отсутствие у молодого человека иного жилья, скорее всего, встанет на его сторону. Особенно если отец будет поддерживать его требования.
— Прописаться… — глухо повторила Марина. — И что это дает?
—Это дает ему право пользоваться жилым помещением наравне с вами. И, что критично, — Елена Викторовна посмотрела на Марину прямо, — в случае смерти вашего мужа, он, как наследник первой очереди наравне с вашей дочерью, получит право на долю в этой квартире. На долю вашего мужа. Вы с дочерью унаследуете одну часть, он — другую. Фактически, он станет вашим соседом по принуждению. И выгнать его будет практически невозможно.
В ушах у Марины зазвенело. Она слышала слова, но их смысл обрушивался на нее с чудовищной тяжестью.
—Но квартира в ипотеке! Мы ее еще не выплатили!
—Наследуются и права, и обязанности. То есть и доля в собственности, и обязательства по кредиту. Он может отказаться от наследства, но если есть крыша над головой — вряд ли откажется. Он может потребовать выплаты ему денежной компенсации за его долю. Где вы возьмете эти деньги? Придется продавать квартиру.
Марина закрыла глаза. Перед ней поплыли круги. Она представляла Алину, выброшенную из собственного дома, потому что они не смогут выкупить долю у этого… у этого человека. Потому что ее муж привез в дом не сироту, а живую мину замедленного действия под будущее их дочери.
—Есть ли у меня… у нас с дочерью какие-то права в этой ситуации? — спросила она, почти шепотом.
—Ваша главная задача — не допустить установления отцовства. Любой ценой. Настаивайте на тесте ДНК. Если отцовство не подтвердится — все рассыпается как карточный домик. Он не имеет к вам никакого отношения. Если же подтвердится… вам нужно будет думать о бракоразводном процессе и разделе имущества. Чтобы выделить свою долю и долю дочери, обезопасив их. Но это уже другая история, гораздо более болезненная и сложная.
Юрист сделала паузу, давая ей прийти в себя.
—Ваш муж, возможно, движим самыми благими чувствами. Но он не понимает, какую юридическую бомбу подложил под свою семью. Под будущее своей родной дочери. Объясните ему это. Не эмоциями, а сухими статьями Гражданского кодекса. О наследниках первой очереди. О праве на жилье члена семьи собственника. Если он не поймет… тогда вам придется принимать очень жесткие решения.
Марина вышла из кабинета, держа в руках визитку и листок с краткой выпиской из законов. Свет на улице казался слишком ярким, а звуки города — оглушающими. Она дошла до ближайшей лавочки и села, боясь, что ноги ее не удержат.
Ее мир, и без того давший трещину, теперь рассыпался на осколки с математической точностью. Это была уже не просто драма. Это был финансовый и жилищный апокалипсис, как и сказала юрист. И его главной жертвой могла стать Алина.
Марина достала телефон. Набрала номер Сергея. Тот ответил после долгих гудков.
—Сергей, — ее голос был тихим, но в нем не было и тени прежней истерики. Это был голос человека, увидевшего пропасть. — Я была у юриста. Мы с тобой должны поговорить. Не о пирожках и не о том, кто кого обидел. О будущем нашей дочери. О том, что ты, сам того не ведая, готовишь ей и нам всем. Ты готов выслушать? Или твоя «кровь» для тебя все еще важнее, чем закон и безопасность твоего ребенка?
Она не стала ждать ответа, положила трубку. Ей нужно было дойти до дома. Собрать волю в кулак. И начать войну уже не за комфорт, а за выживание. За стены, за квадратные метры, за будущее. Войну, где эмоции были теперь роскошью, которую она не могла себе позволить.
Возвращение Сергея с вахты было совсем не таким, как прежде. Не было ощущения праздника, нетерпеливого ожидания у двери. Марина открыла ему, кивнула коротко и вернулась на кухню, где доделывала отчет для работы. Алина не вышла из комнаты.
Сергей молча прошел в прихожую, поставил рюкзак. Он выглядел уставшим, постаревшим. Его взгляд скользнул по прихожей, где на вешалке висела куртка Кирилла рядом с его собственной, и он слегка поморщился.
— Где он? — спросил Сергей, имея в виду Кирилла.
—У себя. Или гуляет. Не слежу, — отозвалась Марина, не поднимая глаз от ноутбука.
Сергей тяжело вздохнул, прошел на кухню, сел напротив нее.
—Я получил твои сообщения. И слушал голосовое. Ты что, правда к адвокату сходила? Разве это дело — семью выносить на публику?
—Это не «публика», — холодно ответила Марина, наконец глядя на него. — Это специалист, который объяснил мне, в какую пропасть ты толкаешь собственную дочь. Я просила тебя выслушать. Ты готов?
Она протянула ему листок, который взяла у юриста, с краткими, но страшными выписками. Сергей нехотя взял его, начал читать. По мере чтения его лицо становилось все мрачнее.
—Что за ерунда? Какое наследство? Какую долю? Да мы с тобой еще живы!
—Именно что живы, Сергей. И пока мы живы, мы должны думать о том, что останется Алине. Ты хочешь, чтобы твоя родная дочь делила кров с этим типом после тебя? Или чтобы она осталась на улице, потому что мы не сможем выкупить у него его долю? Ты об этом думал?
Сергей отодвинул листок, как будто он был горячим.
—Ты все драматизируешь. Никто никого не выгонит. Мы все как-нибудь уживемся.
—Нет, Сергей, не уживемся. Потому что первое, что он потребует после установления отцовства, — это прописка. И суд ему это право даст. Ты хочешь прописать в нашей квартире, в которую мы с тобой вложили пятнадцать лет жизни, постороннего мужика? Ты понимаешь, что ты делаешь?
В этот момент из комнаты вышел Кирилл. Увидев Сергея, он оживился.
—Пап, приехал! Нормально?
—Приехал, — буркнул Сергей, не глядя на него.
—Слышал, вы тут про какие-то доли говорите, — Кирилл прислонился к косяку, скрестив руки на груди. — Это про меня что ли?
—Это про то, что нам всем нужно прояснить ситуацию, — сказала Марина, вставая. — Завтра мы идем в клинику и делаем тест ДНК. Все вместе. Это не обсуждается.
Кирилл замер, его наглая уверенность дрогнула на секунду. Он посмотрел на Сергея.
—Пап, а ты как? Тоже считаешь, что я какой-то самозванец? Мы же договаривались по-хорошему.
—Никаких «договоренностей» не было! — вспылила Марина. — Было твое наглое вторжение и его слабость! Тест расставит все по местам. Если ты действительно сын — будем решать вопросы. Если нет — собираешь вещи и идешь туда, откуда пришел.
Сергей сидел, разрываясь между ними. Давление Марины, подкрепленное статьями закона, и обиженный взгляд Кирилла.
—Может, не надо завтра… — начал он.
—Завтра, — перебила Марина. — Или я завтра же подаю на развод и начинаю процедуру выселения постороннего лица через суд. Выбирай.
На следующее утро в клинике было тихо и стерильно. Они ехали в машине молча. Алина отказалась ехать, сказав, что не может на это смотреть. Кирилл сидел на заднем сиденье, мрачный и насупленный, уткнувшись в телефон. Время от времени он бормотал что-то себе под нос: «Позор, унижение…».
Процедура была быстрой и безэмоциональной. Врач объяснил, что результаты будут через семь-десять дней. Все это время в квартире царило тяжелое, давящее молчание. Кирилл вел себя тише, но в его тишине чувствовалась скрытая агрессия. Сергей пытался заговаривать с Мариной, но она отстранялась, отвечая односложно. Она не могла простить ему эту неопределенность, это предательство.
Свекровь звонила каждый день.
—Ну что, пришли результаты? — спрашивала она с неподдельным беспокойством, которое злило Марину еще больше. За все эти дни она ни разу не поинтересовалась Алиной.
—Нет, не пришли, — сухо отвечала Марина.
—А ты не переживай, все будет как надо. Сердце материнское не обманет, я знаю, что он наш, кровный.
Марина вешала трубку,не прощаясь.
На восьмой день курьер принес конверт. Он лежал на столе в гостиной, как обвинительный акт. Они собрались вокруг: Марина, Сергей, Кирилл. Алина стояла в дверях, бледная, кусая губу.
— Вскрывай, — сказала Марина Сергею.
Руки у него дрожали.Он с трудом вскрыл конверт, достал бланк. Его глаза побежали по строчкам, ища знакомые слова. Он читал медленно, потом еще раз, как бы не веря. Цвет с его лица медленно уходил, сменяясь серой, землистой бледностью. Он поднял на Марину растерянный, почти детский взгляд.
—Здесь… здесь написано…
—Что написано? — тихо спросила Марина, уже зная ответ по его лицу.
—«По результатам генетической экспертизы… вероятность отцовства составляет 0%... биологическое отцовство гражданина Сергеева С.А. в отношении гражданина Климова К.И. исключено».
Тишина была абсолютной. Марина почувствовала, как огромная камень, который она тащила все эти недели, с грохотом сорвался с плеч. Она глубоко вдохнула, впервые за долгое время ощутив приток чистого, холодного воздуха. Она посмотрела на Кирилла.
Тот сначала не понял. Потом до него дошло. Его наглая маска сползла, обнажив замешательство и злобу. Но, что удивительно, не панику. Он выдержал паузу и пожимал плечами.
—Ну и что? Эти ваши лаборатории все врут. Где-то перепутали пробирки. Папа-то мне верит. Мы же чувствуем родство.
Марина ждала, что Сергей взорвется, потребует объяснений, начнет кричать. Но муж продолжал сидеть, сжимая в руках бланк, смотря в пустоту. Его реакция оказалась страшнее любой ярости.
—Марина… — он начал хрипло. — А вдруг они и правда ошиблись? Такое же бывает. Он же… он же хороший парень. Он ко мне привык. Как я теперь ему в глаза смотреть буду, если выгоню? Совесть замучает.
В ушах у Марины зазвенело. Она смотрела на этого человека, с которым прожила половину жизни, родила дочь, делила и радости, и трудности. И не узнавала его. Перед ней сидел не муж, не отец. Сидел слабый, запутавшийся мужчина, который готов был попрать здравый смысл, закон и интересы собственного ребенка только ради того, чтобы не признать свою чудовищную ошибку, не выглядеть дураком в глазах этого наглого мальчишки.
—Что? — выдохнула она, не веря своим ушам.
—Совесть, Марин… У него же никого нет.
—А у нас?! — ее крик сорвался с самого нутра, хриплый, разрывающий горло. Она вскочила, смахнув со стола чашку. Та разбилась с душераздирающим звоном. — А МЫ?! Мы тебе кто?! Мы — твоя семья или так, приложение к твоей больной совести?! Там черным по белому написано — НЕ ТВОЙ! Ноль процентов! Его мать тебя надула, а он тебя теперь как последнего лоха разводит! И ты… ты после этого еще говоришь о совести?!
Она подошла к нему вплотную, трясясь от ярости.
—Ты ослеп?! Ты видел, как он на нашу дочь смотрит? Ты слышал, как он с ней разговаривает? Ты хочешь, чтобы я и дальше боялась за нее в своем же доме? Ради чего? Ради этого вруна, который даже не расстроился, что ты не отец! Ему лишь бы халява продолжалась!
Сергей поднял на нее глаза, полые, пустые.
—Ты слишком жестоко, Марина. Надо по-человечески…
—По-человечески?! — она засмеялась, и этот смех прозвучал истерично и страшно. — По-человечески — это выгнать вора, который втерся в доверие! По-человечески — это защитить свою семью! Ты не мужчина, Сергей. Ты тряпка. И я больше не позволю этой тряпке и этому подонку разрушать мою жизнь и жизнь моего ребенка.
Она повернулась к Кириллу, который наблюдал за сценой с каким-то даже интересом.
—Ты. У тебя есть час. Собрать все свои вещи и убраться из моего дома. Навсегда. Если через час ты еще будешь здесь, я выброшу твой хлам на лестничную клетку и вызову полицию. Как на постороннего, вторгшегося в чужое жилище. У тебя на руках нет ни одного документа, связывающего тебя с этим человеком. Убирайся.
Кирилл медленно поднялся. Он посмотрел на Сергея, ожидая защиты. Но Сергей лишь опустил голову, не в силах выдержать его взгляд. Тогда Кирилл сплюнул себе под ноги, брезгливо скривился.
—Идите вы все. Душный тут у вас семейный театр. Нормальные люди так себя не ведут.
И он пошел в свою комнату,чтобы собирать вещи, оставив за собой гробовую тишину и осколки разбитой чашки. А Марина смотрела на согнутую спину мужа и понимала — даже когда уйдет этот парень, назад, в прежнюю жизнь, дороги уже не будет. Что-то между ними сломалось окончательно и бесповоротно.
После того как хлопнула входная дверь за спиной Кирилла, в квартире воцарилась тишина, тяжелая и гулкая, как после обстрела. Марина стояла посреди гостиной, глядя на осколки чашки, разлетевшиеся по полу. Ее руки все еще дрожали, но внутри больше не было ярости. Был холод. Тот самый леденящий холод, который приходит на смену отчаянному гневу, когда понимаешь, что точка кипения пройдена и дальше только заморозка.
Она подняла взгляд на Сергея. Он сидел за столом, не шевелясь, уставившись на тот самый бланк с результатами теста. Его плечи были сгорблены, и весь он выглядел не мужчиной, вернувшимся с тяжелой работы, а побитой собакой, которая не понимает, за что ее ударили.
— Убери за ним, — тихо, но отчетливо сказала Марина. — Он бросил свои носки в углу. И пустые банки из-под газировки под диваном. Убери. Это все, что осталось от твоего «сына».
Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла в спальню. Ей нужно было пространство, чтобы подумать. Чтобы принять решение, которое уже созрело в ней, как нарыв.
Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В ушах все еще стоял ее собственный крик: «Ты тряпка!». И его жалкое бормотание о совести. Это были не просто слова, сказанные в ссоре. Это был приговор. Приговор их браку, их союзу, всему, что она считала семьей.
Марина подошла к шкафу, открыла дверцу. Висели его рубашки, сложены его свитера. Рядом — ее вещи. Все переплетено, как и их жизни. Или — как их жизни были переплетены. Она взяла с верхней полки большую спортивную сумку, которую они брали в походы. Медленно, методично она начала складывать в нее свои вещи. Не все. Только самое необходимое. Джинсы, футболки, нижнее белье, косметичку. Потом она перешла в комнату Алины.
Дочь сидела на кровати, обняв подушку. На ее лице были следы слез, но глаза уже были сухими, пустыми.
—Мама, он ушел?
—Ушел. Собрал свой рюкзак и ушел. Не попрощался.
—А папа?
—Папа остался. Сидит.
Алина кивнула, глядя в окно.
—Я не хочу его видеть. Слышать. Ничего.
—Тебе и не придется, — сказала Марина, садясь рядом. Она взяла дочь за руку. — Мы уезжаем. Сегодня же. Ненадолго. К тете Лене.
Лена была ее подругой со студенческих лет, у нее была просторная двухкомнатная квартира, и она уже не раз предлагала Марине «убежище», видя, как та мучается.
— Надолго? — спросила Алина, и в ее голосе прозвучала надежда.
—Не знаю. Но до тех пор, пока здесь не станет снова нашим домом. А не полем боя. Собирай вещи. Учебники, ноутбук, самое нужное.
Пока Алина собиралась, Марина вышла на кухню. Сергей все так же сидел за столом. Он поднял на нее заплаканные глаза.
—Марин… прости. Я все испортил.
—Да, — согласилась она просто. — Испортил. Теперь будем разгребать.
—Я выгоню его окончательно, поговорю с ним…
—Говорить уже не о чем. Он ушел. Проблема не в нем, Сергей. Проблема в тебе. В том, что ты впустил хаос в наш дом и позволил ему терроризировать твою жену и дочь. В том, что ты выбрал какого-то проходимца вместо нас. И в том, что даже когда правда ударила тебя по лицу, ты предпочел бы жить в лжи, лишь бы не признавать ошибку.
Она говорила спокойно, без упреков. Констатируя факты.
—Мы с Алиной уезжаем. К Лене.
—Что? Куда? Зачем? — он вскочил, лицо исказилось от новой боли. — Нет! Марина, не надо! Мы все наладим! Я все исправлю!
—Как? — она посмотрела на него с искренним недоумением. — Как ты исправишь тот ужас, который творился здесь последние недели? Как исправишь страх в глазах собственной дочери? Как исправишь мое полное разочарование в тебе как в мужчине и защитнике? Словами? «Прости»? Это не работает.
Она прошла мимо него, взяла со стола ключи от машины.
—Мы берем машину. Тебе она сейчас не нужна. Тебе нужно остаться здесь и подумать. Очень хорошо подумать.
—Марина, это же моя машина! — в его голосе снова зазвучали нотки привычного возмущения.
—Наша машина, — поправила она. — Куплена в браке, на общие деньги. И пока я в ней больше нуждаюсь. Чтобы увезти нашего ребенка подальше от этого ада.
В этот момент из комнаты вышла Алина с рюкзаком и сумкой. Она не посмотрела на отца, прошептала: «Я жду внизу, у подъезда», и вышла.
— Ты видишь? — тихо спросила Марина, глядя вслед дочери. — Ты видишь, что ты сделал? Она боится тебя. Ей стыдно за тебя. И мне — тоже.
Она подошла к прихожей, надела куртку.
—Я оставляю тебе время, Сергей. Неделю. За эту неделю ты должен принять окончательное решение. И не о Кирилле. С ним все ясно. Решение о нас. О нашей семье, которая, как оказалось, держалась только на моей вере в тебя. Эта вера закончилась.
— Какое решение? — он стоял посреди комнаты, потерянный, и казалось, вот-вот расплачется снова.
—Ты должен выбрать. Либо ты становишься на сторону своей семьи. По-настоящему. Это значит — полное и безоговорочное признание своей вины. Это значит — понимание, что мое доверие и чувство безопасности Алины нужно будет заслуживать заново, очень долго и очень тяжело. Это значит — мы возвращаемся в чистый, спокойный дом, где нет даже призрака этого вахтового кошмара. Где мы с тобой идем к семейному психологу, если вообще на что-то подобное будет моя готовность.
Она сделала паузу, давая словам улечься.
—Либо… ты выбираешь свой путь. И мы начинаем бракоразводный процесс. С разделом имущества. С определением порядка общения с дочерью. И знай, я буду использовать в суде все: и твое безответственное поведение, и результаты теста ДНК, и показания Алины о том, как она себя чувствовала. Ты как отец, который создал опасные и невыносимые условия жизни для несовершеннолетнего ребенка, можешь получить очень ограниченные права на встречи. Под присмотром. Решай.
Он смотрел на нее, и в его глазах читался ужас. Ужас не столько от возможного развода, сколько от той холодной, расчетливой силы, которую он в ней увидел впервые. Это была не его Марина. Это была другая женщина.
—Ты не можешь просто так… Это шантаж!
—Это не шантаж. Это ультиматум. После всего, что произошло, у меня нет другого способа защитить себя и своего ребенка. Ты доказал, что тебе нельзя доверять принятие решений. Теперь решения буду принимать я.
Она открыла входную дверь.
—Неделя, Сергей. И не пытайся звонить мне каждые пять минут. Мне нужна тишина, чтобы понять, хочу ли я вообще когда-нибудь с тобой разговаривать. До свидания.
Она вышла на лестничную площадку и прикрыла дверь, не хлопнув. Тихий щелчок замка прозвучал громче любого скандала. Это был звук конца.
Спускаясь по лестнице, Марина чувствовала, как ее тело наливается странной, непривычной тяжестью. Это была тяжесть не груза, а пустоты. Пустоты на месте того, что раньше называлось семьей. Но вместе с этой пустотой пришло и другое чувство — четкое, как лезвие. Чувство контроля. Впервые за много недель она сама управляла своей жизнью. И это было страшно, но правильно.
Алина ждала ее у машины, кутаясь в куртку.
—Поехали? — спросила дочь, и в ее глазах была та же усталая решимость.
—Поехали, — кивнула Марина, садясь за руль. — Поехали домой. Пока — в тот, где нас ждут и где нам рады.
Машина тронулась, оставляя позади панельную пятиэтажку, в одном из окон которой, она знала, стоял муж и смотрел им вслед. Она не обернулась. Смотреть было нечего. Впереди была неизвестность, но она была чище и честнее того болота, из которого они только что выбрались.
Первые дни у Лены были похожи на пребывание в санатории после тяжелой болезни. Тишина. Чистота. Отсутствие чужих взглядов и звуков. Марина просыпалась от непривычной тишины и несколько секунд лежала, прислушиваясь к пустоте, прежде чем понять — это покой. Это не значит, что ей было легко. По ночам она ворочалась, прокручивая в голове сцены скандалов, слова Сергея, наглый взгляд Кирилла. Иногда ее трясло от немой ярости, иногда подкатывала жалость к себе и тоска по тому, что было. Но чаще — просто пустота и усталость до костей.
Алина, освобожденная от постоянного стресса, стала больше времени проводить с учебниками, пытаясь нагнать упущенное. Но и она часто замолкала посреди разговора, уходя в себя, настороженно прислушиваясь к шагам в подъезде. Страх не уходил быстро. Он лишь менял форму, превращаясь в привычную настороженность.
Сергей звонил. Сначала каждый день, потом через день. Марина брала трубку не всегда. Когда брала, говорила мало.
—Как вы?
—Живем.
—Можно я приеду? Поговорить?
—Нет. Срок еще не вышел.
Она не кричала,не упрекала. Ее ледяное спокойствие, как она чувствовала по его сдавленному дыханию в трубке, пугало его больше любой истерики.
Однажды вечером раздался звонок, но не от Сергея. На экране светилось «Свекровь». Марина вздохнула и ответила.
—Здравствуй, мама.
—Здравствуй? И это все? — голос Галины Ивановны был резким, но в нем слышалось растерянное напряжение. — Ты что, совсем совесть потеряла? С дочерью сбежала, мужа одного бросила! Это что за безобразие?
—Мама, у нас с вами нет тем для разговора, — спокойно сказала Марина. — Вы сделали свой выбор. Вы меня судили и осудили. Теперь живите с последствиями.
—Какой выбор? О чем ты? Я за семью! — закричала в трубку свекровь, но ее крик был уже без прежней уверенности, почти истеричным. — Кирилл-то ушел! Ушел! Сергей сказал, что тест этот ваш… что он не его! Зачем же теперь-то семью рушить?
Марина вдруг отчетливо представила,как Сергей, униженный и подавленный, вынужден был признаться матери в своем полном фиаско. В том, что он не только впустил в дом проходимца, но и защищал его против своей семьи. И теперь мать, потерявшая образ «внученька», в панике пытается спасти то, что осталось.
—Семью разрушил не я, мама. Ваш сын. И вы ему активно помогали. Вы принесли пирожки чужому человеку, а свою внучку даже не спросили, как она. Вы считали, что кровь важнее всего. Оказалось, что крови-то и не было. А то, что было — вы сами растоптали. Больше мне сказать нечего.
Она положила трубку и заблокировала номер.Мосты были сожжены окончательно.
Прошла неделя. Ровно семь дней. Утром восьмого дня Марина проснулась с четким пониманием: сегодня нужно вернуться в ту квартиру. Забрать еще вещи, документы. Посмотреть в глаза мужу и понять, осталось ли там хоть что-то.
Она поехала одна, оставив Алину у Лены. Подъезжая к дому, она заметила, что мусорная площадка во дворе вымыта, а разбитое годы назад стекло в подъезде наконец-то заменили. Мелочи, но они почему-то резанули глаз своей нормальностью.
Ключ от замка все еще подходил. Она открыла дверь. В прихожей пахло чистотой и хлоркой. Пол блестел. На вешалке висели только две куртки — зимняя Сергея и весенняя Алины. Куртки Кирилла не было.
Марина прошла в гостиную.Окна были вымыты, на столе — никаких следов кружек или крошек. Даже ковер, казалось, был выбит. Сергей стоял у окна, услышав ее. Он обернулся. За эту неделю он похудел, осунулся. Глаза были красными от бессонницы, но в них не было прежнего тумана. Только усталость и какая-то новая, горькая ясность.
—Привет, — тихо сказал он.
—Привет.
Она прошла на кухню. И здесь было чисто. Не просто убрано, а вылизано. Даже затирка между плитками на фартуке была белой.
—Убирался, — сказал он, войдя следом. — Все отскоблил. Отмыл. Выбросил все, что было его. Даже воздух, кажется, сменил.
Марина молча кивнула.Она открыла холодильник. Там стояли пакеты молока, сыр, йогурты. Никаких следов хаотичных набегов. Порядок.
—Он больше не звонил? — спросила она.
—Звонил. Один раз. Просил денег «в долг». Я сказал, что у меня нет для него денег. И никогда не будет. Больше не звонил.
Марина села на стул. Сергей остался стоять.
—Я ходил к психологу, — негромко сказал он. — К тому, которого ты в прошлом году советовала, когда у меня на работе кризис был. Одному сходил. Поговорил.
Марина подняла на него глаза.Это было неожиданно.
—И что?
—И то, что я — трус. И слабак. И что я всю жизнь боялся конфликтов, поэтому просто плыл по течению. А когда на меня свалилась эта «ответственность», я так испугался выглядеть плохим в глазах этого… этого парня, что согласился быть плохим в глазах собственной семьи. Я предал вас. Самых близких. Ради призрака, ради иллюзии, что я «хороший» и «спасаю».
Он говорил ровно, без самобичевания, просто констатируя.
—Психолог сказал, что это называется «синдром спасателя». И что я разрушил то, что было реальным, ради того, чего не было. Я это понял. Слишком поздно, но понял.
Он помолчал, глядя в пол.
—Я не прошу прощения. Потому что то, что я сделал, словами «прости» не загладить. Я готов на все, что ты скажешь. На любую твоую проверку. На психолога вместе. На переезд, если захочешь. На то, чтобы заново заслуживать доверие Алины… и твое. Годы, если нужно. Я просто… я прошу шанса. Один шанс. Не возврата — его не будет. А шанса начать все сначала. По-другому.
Марина слушала его. В его словах не было пафоса, не было мольбы. Было тяжелое, выстраданное признание. Тот самый рост, которого она от него требовала. И это было именно то, что она хотела услышать. Но, к своему удивлению, не то, что она хотела почувствовать сразу.
Она встала, подошла к окну. Там, внизу, на детской площадке, каталась маленькая девочка, а за ней наблюдала мама. Обычная жизнь.
—Я верю, что ты так думаешь сейчас, Сергей. Пока ты здесь, один, в чистой квартире, где все напоминает тебе о твоей ошибке. Я верю в твое раскаяние. Но я не верю в то, что за неделю человек меняется навсегда.
—Я знаю.
—Алина… ей нужно время. Много времени. И она не должна жить в страхе, что в любой момент дверь откроется и в нашу жизнь снова ввалится очередная «твоя кровь» или еще какая-нибудь твоя нерешенная проблема.
—Я знаю. Я подпишу любой документ. Заявление, что я обязуюсь никогда не вселять в квартиру посторонних без твоего согласия. Что угодно.
—Это не решит всего, — обернулась она к нему. — Доверие — это не документ. Его нельзя подписать. Его нельзя потребовать. Оно или есть, или его нет. А его… у меня нет. Пусто.
Она увидела, как он сжался от этих слов, но не стал спорить.
—Поэтому я не могу дать тебе ответ сейчас. Я не могу сказать: «Да, давай пробовать». Потому что я не чувствую в себе сил на эту «пробу». Я слишком устала. И я не могу сказать «нет» окончательно. Потому что… потому что я смотрю на тебя и вижу того человека, с которым прожила полжизни. И ненавижу тебя за то, что ты сделал. И не могу просто вычеркнуть все хорошее, что было.
Она взяла со стола свою кружку, которую искала, и положила в сумку.
—Мы с Алиной останемся у Лены еще. Месяц. Может, больше. Я буду приезжать за вещами. Ты можешь звонить Алине, но не чаще раза в два дня. И только если она захочет говорить. А мне… мне нужно время. Неделя, не месяц. Чтобы понять, хочу ли я вообще когда-нибудь вернуться в эти стены. И смогу ли я когда-нибудь посмотреть на тебя без этой боли и отвращения.
Сергей молча кивнул. В его глазах стояла безысходность, но и понимание. Он принял ее условия. Без борьбы.
—Хорошо, — прошептал он. — Я буду ждать. Сколько скажешь.
Марина взяла сумку, прошла к выходу. В дверях она обернулась.
—И убери, наконец, эти осколки от чашки за холодильником. Ты плохо подмел в тот день.
Он вздрогнул, кивнул снова. Она вышла, снова прикрыв дверь тихо.
Спускаясь по лестнице, она не чувствовала ни облегчения, ни торжества. Она чувствовала тяжелую, горькую ясность. Битва была выиграна. Война за дом — окончена. Чужак изгнан, союзники мужа повержены, сам он капитулировал безоговорочно.
Но поле осталось усеянным осколками. И теперь ей предстояло самой решить — стоит ли пытаться собрать из них что-то похожее на прежнюю вазу, или просто смести их в совок и выбросить, чтобы не пораниться, начиная что-то новое. У нее впереди было время, чтобы дать себе ответ. Первое за долгие недели время, которое принадлежало только ей.