Вечерами в этой квартире всегда пахло жареным луком и какой-то непонятной пыльностью — запахом старых вещей, которые никто не решается выбросить. Лена уже привыкла к тому, как скрипит паркет под ногами в коридоре, к тому, как свекровь держит чайник — двумя руками, словно боясь, что он вырвется и улетит. Привыкла к тому, что в их с Антоном комнате стоит его кровать, на которой он спал, когда ещё был ребенком, а теперь они ютились вдвоём, и к тому, что шкаф забит его школьными тетрадками и альбомами с марками.
Три месяца. Всего три месяца назад она верила, что это временно. Что они копят, планируют, что скоро найдут свою квартиру — пусть однушку на окраине, пусть маленькую, пусть с ремонтом, которому уже лет десять, но свою. Где она сможет поставить цветы на подоконник, не спрашивая разрешения. Где не будет звучать по утрам: "Антоша, ты чай будешь? А Леночка пусть сама налье́т, она уже большая".
Первый раз она заметила странность случайно. Сидели на кухне, считали деньги. Вернее, она считала — в блокноте, куда аккуратно записывала их общий бюджет. Ее зарплата, его. Минус на продукты, минус Галине Петровне за коммуналку, минус всякие мелочи. Должно оставаться тысяч пятьдесят чистыми. За полгода — триста. За год — шестьсот. Первоначальный взнос за ипотеку. Все просчитано, все логично.
— Ты дашь мне сегодня наличных? — спросила она, разглядывая цифры. — Надо в бухгалтерию занести девчонкам на работе, обещала помочь.
Антон чесал затылок, смотрел в окно.
— Лен, у меня сейчас на карте не очень... Давай на следующей неделе?
— Как не очень? — Она подняла глаза. — Тебе же позавчера перевели зарплату.
— Ну, я... Кое-что отложил.
— Отложил? — переспросила она, и что-то неприятное шевельнулось внутри. — Куда отложил?
Он пожал плечами, встал, начал копаться в холодильнике.
— Антон, — повторила она уже жестче, — куда ты отложил деньги?
— Маме дал, — буркнул он, не оборачиваясь. — Она попросила.
Тогда Лена промолчала. Подумала: ну, попросила, случается. Может, ей на лекарства нужно было, или еще что. Галина Петровна работала в библиотеке, получала копейки. Можно понять.
Но на следующий месяц история повторилась. И еще через месяц. И когда Лена полезла в свой блокнот пересчитывать накопления, выяснилось, что их почти нет. Вообще. Они словно проваливались в какую-то дыру.
Она выждала момент — когда Галина Петровна ушла в магазин — и села напротив мужа в их крошечной комнате. Антон лежал на кровати, листал телефон.
— Тебе двадцать пять лет, — начала Лена тихо, стараясь держать голос ровным. — Мне двадцать три. Мы женаты. Мы живем у твоей матери уже три месяца. Когда мы начнем откладывать на свое жилье?
Он поднял глаза, слегка удивленный.
— Ну откладываем же.
— Откладываем? — Она достала блокнот, раскрыла. — Вот смотри. У нас должно было быть сто пятьдесят тысяч уже. А у нас — сорок две. Сорок две, Антон! Куда делись остальные?
Он сел, почесал щеку.
— Лен, ну... Расходы разные были.
— Какие расходы? Мы с тобой никуда не ездили, я одежду не покупал месяца два, ты тоже. Продукты твоя мама покупает сама, даже когда я предлагаю помочь. Так куда?
Он молчал, глядя в сторону. На стене висела его детская фотография — кудрявый мальчик с серьезным лицом, обнимающий плюшевого медведя.
— Маме давал, — выдавил он наконец.
— Сколько?
— Не считал. Сколько она просила.
Лена почувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой узел.
— Она у тебя каждый месяц просит?
— Не просит. Я сам даю.
— Как — сам даешь?
Он встал, прошелся по комнате. Три шага туда, три обратно. Развернуться негде.
— Лена, ты не понимаешь. Она одна всю жизнь меня растила. Отец свалил, когда мне пять было. Она много работала, чтобы я в институт поступил, чтобы у меня все было. Я не могу сейчас просто взять и сказать: все, мам, ты мне больше не нужна.
— Я не прошу тебя ей так говорить! — голос Лены сорвался на полутон выше. — Я прошу тебя думать о нас! О нашей семье!
— Она и есть моя семья, — сказал он тихо.
Тишина повисла между ними, тяжелая и липкая.
— А я кто? — спросила Лена, чувствуя, как к горлу подступает обида. — Я тоже твоя семья. Или нет?
— Ты же понимаешь, что я имею в виду...
— Нет, не понимаю. Объясни мне, Антон. Объясни, как ты себе видишь нашу жизнь? Мы так и будем жить здесь? В твоей детской комнате, на твоей детской кровати? Я буду слушать, как твоя мама каждое утро спрашивает, что я буду на завтрак, словно я не способна сама о себе позаботиться?
— Она просто заботится...
— Она относится ко мне как к гостье! Я здесь чужая, Антон! Я не могу переставить чашку, не могу постирать свои вещи, потому что у нее «свой режим стирки», не могу приготовить ужин, потому что она уже все сделала. Я просыпаюсь в чужой квартире, иду на работу, возвращаюсь в чужую квартиру, и единственное, что связывает меня с этим местом — это ты. И знаешь, что самое страшное? Я начинаю думать, что и ты здесь не со мной.
Он сжал кулаки, повернулся к ней.
— Это несправедливо.
— Несправедливо? Я прошу тебя об одном — давай жить для себя. Давай откладывать деньги, искать квартиру, строить что-то свое. А ты каждый месяц отдаешь половину зарплаты матери, даже не обсуждая это со мной!
— Я привык маме зарплату отдавать, а ты что-то имеешь против? — удивленно спросил муж, и в его голосе прозвучало что-то детское, непонимающее.
Лена опустилась на край кровати. Эта фраза прозвучала так просто, так буднично, словно он говорил о том, что привык чистить зубы по утрам.
— Антон, — произнесла она медленно, — ты понимаешь, что говоришь? Тебе двадцать пять. Ты женат. У тебя должны быть свои планы, свои цели. А ты... ты все еще живешь как мальчик, который приносит маме дневник с пятерками.
— При чем здесь дневник? — он вспыхнул. — Я работаю, зарабатываю! Просто считаю, что мама лучше знает, как с деньгами обращаться.
— Лучше знает? — Лена встала. — Антон, я веду свой бюджет с шестнадцати лет. Когда училась в колледже, подрабатывала, платила за общагу, потому что родители не могли помочь. Я умею планировать, считать, откладывать. А твоя мама за три месяца потратила твои деньги непонятно на что!
— Не на что, а на жизнь! На продукты, на коммуналку...
— Мы платим за коммуналку! Продукты покупаем!
— Этого мало, — отрезал он. — Квартира большая, расходы большие.
Лена закрыла лицо руками. Усталость навалилась так резко, что захотелось просто лечь и не шевелиться.
— Знаешь, что я сейчас понимаю? — сказала она сквозь пальцы. — Я понимаю, что ты не хочешь ничего менять. Тебе хорошо здесь. Тебе комфортно. Мама готовит, стирает, убирает. Ты приходишь с работы и можешь просто лечь на диван. Зачем тебе напрягаться, искать квартиру, брать ипотеку, когда и так все устроено?
— Это не так...
— Это так! — она оторвала руки от лица. — Ты мне ни разу не показал ни одного объявления о квартире. Ни разу не сказал: «Лен, давай в выходные посмотрим варианты». Ни разу не обсудил со мной, сколько мы можем накопить. Ты просто киваешь, когда я об этом говорю, а сам продолжаешь жить как жил.
Антон молчал, глядя в пол. Паркет под ногами скрипнул — где-то в квартире ходила Галина Петровна, вернувшаяся из магазина.
— Может, мне и правда тут хорошо, — сказал он тихо. — Может, я не вижу смысла влезать в долги на тридцать лет, переплачивать банку в два раза больше, чем стоит квартира, убиваться на работе, чтобы каждый месяц платить ипотеку. Ты об этом подумала?
— Подумала, — Лена шагнула к нему. — Я думала об этом каждый день. И знаешь, к какому выводу пришла? Это все равно лучше, чем жить здесь. Потому что это будет наше. Наше пространство, наши правила, наша жизнь. Пусть маленькая, пусть в кредит — но наша.
— А я так не думаю.
Снова тишина, но теперь другая. Тяжелая, как приговор.
— Значит, тебя все устраивает, — сказала Лена не вопросом, а констатацией.
Он пожал плечами.
— В общем, да.
Она кивнула, медленно, будто проверяя, не закружится ли голова от этого движения.
— Понятно.
Прошла мимо него, открыла шкаф, достала сумку.
— Что ты делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К подруге. Или в гостиницу. Разберусь по дороге.
Он схватил ее за руку.
— Лена, ты чего? Из-за одного разговора?
Она посмотрела на его пальцы на своем запястье, потом в глаза.
— Не из-за одного разговора, Антон. Из-за трех месяцев. Из-за того, что я каждый вечер засыпаю с надеждой, что завтра что-то изменится. А утром просыпаюсь и понимаю, что нет. Ничего не меняется. И не изменится.
— Мы можем все обсудить...
— Мы только что обсудили. Ты сказал, что тебя все устраивает.
Он отпустил ее руку, отступил.
— И что теперь? Развод?
Лена сложила в сумку футболку, джинсы, нижнее белье. Косметичку. Телефон и документы уже в кармане.
— Не знаю, — ответила она честно. — Мне надо подумать. Понять, хочу ли я прожить так лет десять. Или двадцать. Быть тенью в доме твоей матери, ждать, когда ты соизволишь обратить внимание на то, что у нас есть своя жизнь. Или все-таки лучше сейчас остановиться.
— Это глупо, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Из-за денег разводиться.
— Это не из-за денег, — Лена застегнула молнию на сумке. — Это из-за того, что ты не готов быть мужем. Ты готов быть сыном. И, наверное, это нормально, что ты так чувствуешь. Твоя мама действительно многое для тебя сделала. Но я не могу ждать, пока ты дорастешь до того, чтобы захотеть жить не для нее, а для нас.
Она пошла к двери. В коридоре стояла Галина Петровна с пакетом молока в руках, явно слышавшая весь разговор.
— Леночка, — начала она, — не надо так резко...
— Галина Петровна, — перебила Лена, и в голосе ее не было злости, только усталость, — вы вырастили хорошего человека. Доброго, отзывчивого. Но он не научили быть самостоятельным. И это, наверное, не ваша вина и не его. Просто так получилось.
Свекровь молчала, прижимая к себе пакет.
— Я позвоню, — сказала Лена, глядя на Антона. — Через несколько дней. Когда подумаю.
Он кивнул, по-детски беспомощно, и Лена вдруг ясно увидела в нем того мальчика с фотографии — растерянного, не понимающего, почему любимая игрушка вдруг сломалась.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за спиной закрылась тихо, почти беззвучно.
На улице было по-осеннему сыро, темнело быстро. Лена достала телефон, набрала Олин номер.
— Привет, — сказала она, когда подруга ответила. — Можно к тебе на пару дней? Объясню, когда приеду.
И пока она шла к метро, сумка оттягивала плечо, ноги несли ее вперед механически, а в голове крутилась одна мысль: может, лучше сейчас. Сейчас, пока не родились дети, пока не прошли годы, пока еще можно начать заново. Может, лучше остановиться на этом перекрестке, чем идти дальше по дороге, которая никуда не ведет.
Она не плакала. Как ни странно, слез не было. Только странное облегчение, смешанное с тоской. Как будто она наконец сняла с себя ношу, которую несла так долго, что уже забыла, каково это — идти налегке.
В метро было душно и шумно. Лена села у окна, положила сумку на колени. За стеклом мелькали огни станций, люди входили и выходили, жизнь текла своим чередом. А она сидела и думала о том, что у каждого человека есть выбор. Можно остаться, смириться, приспособиться. Можно годами ждать перемен, надеяться, что все само как-нибудь устроится. А можно признать, что некоторые вещи не меняются. И тогда выбор в том, меняться самой или уходить.
Телефон завибрировал. Сообщение от Антона: «Не уходи. Мы все решим».
Она посмотрела на экран и не ответила. Потому что прямо сейчас, в этом вагоне метро, среди чужих людей, она была честна с собой, как не была уже давно. И честность эта говорила простую вещь: иногда любви недостаточно. Иногда надо еще желание идти вместе в одну сторону. А если один хочет идти вперед, а другой стоит на месте и думает, что место это и есть пункт назначения — дороги расходятся. Рано или поздно.
Лена вышла на нужной станции, поднялась по эскалатору. Оля жила недалеко, пять минут пешком. Свет в окнах, тепло, дружеская поддержка, горячий чай на кухне и долгий разговор до утра. А потом — тишина и возможность подумать.
Подумать о том, что будет завтра. И послезавтра. И через год.
Подумать, стоит ли возвращаться в ту квартиру, где пахнет жареным луком и пылью старых вещей. Где ее муж каждый месяц отдает зарплату матери, потому что «привык». Где их общая жизнь так и не началась, потому что для нее просто не нашлось места.
Может быть, через несколько дней она вернется. Может быть, они попробуют еще раз. А может быть, эта ночь станет первой ночью ее новой, другой жизни.
Пока она не знала.
Но впервые за три месяца чувствовала, что решение — за ней.