Тяжелый хрустальный салатник, еще десять минут назад полный «Оливье», пустел с пугающей скоростью.
Светлана, сестра моего мужа, сидела во главе стола как монумент человеческой жадности.
Ее пальцы, унизанные дешевой бижутерией, ловко орудовали вилкой, выискивая в тарелке самые крупные куски мяса.
Она не просто ела — она методично уничтожала запасы, словно готовилась к ядерной зиме или длительной осаде.
Олег, мой муж, сидел напротив и старательно изучал узор на скатерти, лишь бы не встречаться глазами ни со мной, ни с сестрой.
— Катерина, а гусь-то суховат, — прошамкала золовка, не переставая жевать и отправляя в рот очередной кусок птицы. — В духовке передержала? У нас в заводской столовой и то сочнее делают, хотя там поток, а тут — для своих старалась вроде бы.
Я сжала вилку так, что металл больно врезался в ладонь.
Хотелось ответить резко, поставить на место, но я сдержалась.
Ради Олега.
Он всегда просил: «Кать, не связывайся, она же родня, у нее жизнь тяжелая».
Тяжелая жизнь Светланы заключалась в том, что она нигде не работала дольше месяца и считала, что мир ей задолжал.
— Икра тоже... — Света подцепила серебряной ложкой горку красных зерен, игнорируя специальную лопаточку. — Мелкая. По акции небось брала? В «Пятерочке» у кассы?
Она отправила ложку в рот и громко, со смаком чвякнула.
Икра была дорогая, камчатская, нам ее привезли под заказ специально к юбилею.
Но спорить со Светой — это как пытаться остановить бульдозер зубочисткой: бесполезно и опасно для здоровья.
— Ешь, Света, на здоровье, — процедила я, растягивая губы в неестественной улыбке. — Тебе силы нужны.
— Нужны, — легко и даже с вызовом согласилась золовка. — Зарплату опять задержали, гады. Холодильник пустой, мышь повесилась. А у вас тут... пир во время чумы. Буржуйствуете.
Ее маленькие, цепкие глазки-бусинки забегали по столу, сканируя пространство.
Взгляд задержался на нарезке из дорогой сырокопченой колбасы, потом скользнул к тарталеткам с творожным сыром и, наконец, остановился на фамильном серебре.
Эти ложки достались мне от прабабушки — тяжелые, с витиеватыми вензелями на черенках, потемневшие от времени, но благородные.
Мы доставали их редко, только по особым случаям, и Света прекрасно знала их ценность.
Она взяла одну ложку, покрутила в жирных от гуся пальцах.
Мне стало физически неприятно, будто она трогала не металл, а мою обнаженную кожу грязными руками.
— Красивое, — протянула она, и в ее голосе звякнула неприкрытая зависть. — Дорогое сейчас серебро. Можно в ломбард сдать, если прижмет. Тыщ пять дадут, не меньше.
— Мы не собираемся ничего сдавать, — глухо буркнул Олег, не поднимая головы.
Света хмыкнула, откладывая прибор, но не на место, а поближе к своей тарелке.
— Ну, это пока. Жизнь — она такая, братик, полосатая. Сегодня ты на коне, таксуешь на своей машине, а завтра... пешком пойдешь.
Олег дернулся, словно от удара током, и наконец поднял на сестру тяжелый, какой-то затравленный взгляд.
В последние месяцы он действительно много работал, часто возвращался под утро, был нервным и дерганым, но я списывала это на усталость и желание заработать нам на ремонт.
Вечер тянулся бесконечно долго, как плохая резина.
Гости — пара коллег Олега и моя подруга Лена — чувствовали напряжение и вяло поддерживали беседу, то и дело косясь на Свету.
А посмотреть было на что: она ела быстро, деловито, без пауз.
Исчезала нарезка, таяли горки салатов, пустела вазочка с шоколадными конфетами.
Я вышла на кухню за горячим чаем, чтобы хоть на минуту выдохнуть и смыть с себя этот липкий, оценивающий взгляд золовки.
Когда я вернулась с подносом, стол выглядел странно изменившимся, словно после налета саранчи.
Он поредел, и дело было не только в съеденном.
Я поставила чашки и быстрым, хозяйским взглядом пробежалась по сервировке.
Вилки на месте.
Ножи на месте.
А вот салатники...
В большом хрустальном блюде торчала обычная столовая ложка из нержавейки.
А тяжелая, серебряная, с черненым черенком — исчезла.
Я перевела взгляд на другой конец стола, где стояла икра.
Хрустальная розетка была пуста, вылизана до блеска, и рядом с ней тоже не наблюдалось прибора.
— Света, — тихо, стараясь не привлекать внимание гостей, спросил я. — А где приборы?
Золовка невинно захлопала ресницами, дожевывая конфету.
— Какие приборы, Кать? О чем ты?
— Серебряные ложки. Ими салат накладывали и икру.
Света пожала плечами, и ее необъятная грудь колыхнулась под синтетической кофточкой.
— Не знаю. Может, убрала уже? Ты же бегала на кухню с посудой. Или под стол упали?
Она демонстративно, с кряхтением заглянула под скатерть.
— Не, нету. Может, закатились куда.
Олег нахмурился, его лицо пошло красными пятнами.
— Кать, посмотри в мойке. Наверное, ты их с грязными тарелками унесла, просто не заметила.
Я знала, что не уносила.
Я помнила каждую вещь в своем доме, я чувствовала их отсутствие кожей, как фантомную боль.
Но устраивать обыск сейчас, при чужих людях?
Обвинять сестру мужа в воровстве?
Это был бы конец праздника и тот самый скандал, которого так боялся Олег.
Я промолчала, проглотив обиду.
Только внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой, холодный узел терпения.
Праздник, наконец, подходил к логическому завершению.
Гости, сытые и утомленные Светиными бесконечными жалобами на несправедливость мироздания, потянулись в прихожую.
Света засобиралась одной из первых, проявляя невиданную прыть.
— Ой, всё, побегу! — засуетилась она, расталкивая локтями мою интеллигентную Лену. — Такси вызвала, счетчик тикает! Денег-то лишних нет, не то что у вас, богатеев.
Она втиснулась в узкий коридор, заполнив собой почти все пространство.
Я наблюдала за ней из дверного проема гостиной, прислонившись плечом к косяку.
Света вела себя неестественно.
Обычно она, надевая верхнюю одежду, долго крутилась перед зеркалом, поправляя прическу, вздыхая и требуя комплиментов.
Сейчас она избегала своего отражения.
Она натянула шубу — монументальное сооружение из искусственного меха «под леопарда», видавшее лучшие времена.
Но сегодня эта шуба сидела на ней иначе, чем три часа назад.
Когда Света пришла, она была просто крупной, рыхлой женщиной.
Сейчас же она стала... геометрической.
Квадратной.
Твердой на вид.
Ее фигура приобрела странную угловатость, особенно в районе талии и бедер, будто под шубой был надет жесткий каркас или бронежилет.
Золовка двигалась боком, осторожно, как сапер, идущий по минному полю.
Никаких резких поворотов, никаких наклонов.
Она даже не стала застегивать молнию на сапогах — просто сунула ноги в обувь.
— Света, тебе помочь? — шагнул к ней Олег, протягивая руку.
— Нет! — почти взвизгнула она, отпрыгивая к стене. — Не подходи! Я сама! Не трогай меня!
Она отшатнулась слишком резко, и тут раздался звук.
Дзынь.
Глухой, но отчетливый металлический лязг донесся откуда-то из недр ее «леопарда».
В прихожей повисла звенящая тишина.
Гости замерли с ботинками в руках, Лена перестала наматывать шарф.
— Что это звякнуло? — растерянно спросил Олег.
— Ключи! — выпалила Света, и лицо ее мгновенно залила густая краска. — У меня связка большая! От дачи, от гаража, от склада... Всё с собой таскаю, боюсь потерять, район-то неспокойный!
Пот выступил у нее над верхней губой, глаза бегали.
Я смотрела на ее неестественно раздувшуюся шубу, на странный, острый горб на боку, на оттопыренный карман.
И пазл в моей голове сложился с оглушительным щелчком.
Исчезнувшая нарезка, которой было много.
Пропавшие ложки.
Опустевшая вазочка с дорогими конфетами.
И даже, кажется, початая банка икры, которую я не успела убрать в холодильник.
Я вспомнила, как Света «ходила в дамскую комнату» три раза за последний час, и путь ее неизменно пролегал через пустую кухню.
Золовка уходила с праздника подозрительно толстой.
Не просто сытой, а нафаршированной нашими вещами.
Во мне поднялась волна не злости, а какого-то ледяного, брезгливого прозрения.
Я столько лет терпела ее колкости, ее нытье, ее бесконечные просьбы денег, которые никогда не возвращались.
Я считала, что сохраняю худой мир, что помогаю Олегу не потерять единственную родную душу.
А она просто ела нас.
Кусок за куском, год за годом.
И сейчас она уносила в своей шкуре не просто продукты — она уносила мое самоуважение.
Если я сейчас промолчу, я стану соучастницей этого балагана.
— Ну, всё, пока! — Света судорожно схватилась за ручку двери. — Не провожайте!
Она уже почти открыла замок, почти сбежала в спасительную темноту подъезда.
— Светочка! — мой голос прозвучал неожиданно звонко и весело, разрезая густую тишину.
Олег вздрогнул и посмотрел на меня с испугом.
— Куда же ты так спешишь, дорогая? — я плавно отделилась от косяка и шагнула к ней. — Мы же толком не попрощались!
Я улыбалась широко, радушно, но чувствовала, как дрожат уголки губ от напряжения.
— Я... такси ждет! Штраф будет за простой! — Света вжалась спиной в обитую дермантином дверь.
Ее глаза напоминали глаза загнанной в угол крысы, которая готова укусить.
— Плевать на такси! — я подошла вплотную, перекрывая пути к отступлению. — Я оплачу любой штраф. Мы так редко видимся, родная! Нельзя же так убегать!
Я широко развела руки.
Жест максимальной открытости.
Жест любви.
Жест капкана.
— Не надо! — пискнула Света, прижимая локти к бокам. — Я... я, кажется, заболеваю! У меня вирус! Заразный! Кашель начинается!
Она попыталась изобразить кашель, но из горла вырвалось лишь жалкое, сдавленное кряканье.
— Ерунда, — отмахнулась я. — У меня иммунитет крепкий, я привитая. Иди ко мне!
— Катя, не надо... — прошептал Олег за моей спиной.
Он все понял.
Он видел мои глаза, в которых не было ни капли тепла.
Но было поздно что-то менять.
Я шагнула вперед и решительно заключила золовку в объятия.
Я «случайно» обняла её.
Крепко.
По-медвежьи.
С той силой, с которой обнимают, желая задушить в порыве страсти.
Мои руки сомкнулись на ее необъятной талии, и под пальцами я почувствовала не мягкую плоть.
Я ощутила твердые, угловатые, холодные предметы.
Жесткость пластика.
Ребра стеклянных банок.
Неподатливую твердость чего-то замороженного.
— Как я тебя люблю, Света! — громко сказала я ей прямо в ухо и сжала руки еще сильнее, чуть приподняв ее над полом и встряхнув.
Эффект превзошел самые смелые ожидания физики.
Пояс на ее шубе, затянутый наспех и державшийся на честном слове, не выдержал давления.
Узел ослаб и развязался.
Полы «леопарда» разъехались в стороны.
И тут начался камнепад.
Сначала выскользнула палка сырокопченой колбасы, которую она прижимала локтем к боку.
Шмяк.
Глухой, тяжелый звук удара о паркет прозвучал как выстрел.
Следом, из бездонного внутреннего кармана, вылетела банка красной икры — та самая, со стола.
Бум.
Стеклянная банка покатилась к ногам Олега, вращаясь и поблескивая под лампой.
Олег отступил на шаг, глядя на нее с ужасом, как на боевую гранату с выдернутой чекой.
Но это было только начало позорного парада.
Я разжала объятия, и Света, лишившись моей поддержки, инстинктивно дернулась, пытаясь запахнуть шубу.
Это движение стало роковым.
Из широкого рукава, словно карты у шулера, посыпалось фамильное серебро.
Мои ложки.
Бабушкины ложки с вензелями.
Дзынь-дзынь-бряк.
Они падали звонко, весело, подпрыгивая на лаке паркета, разлетаясь веером.
Одна, вторая, третья...
И финальным аккордом, из-за пазухи, прямо из декольте, выпал плотный пакет.
Он ударился об пол и лопнул по шву.
На коврик для обуви вывалились жирные куски запеченного гуся, заботливо завернутые в несколько слоев бумажных салфеток, и россыпь шоколадных конфет «Мишка косолапый».
В прихожей стало так тихо, что слышно было, как гудит электричество в проводах.
Только тяжелое, с присвистом, дыхание Светы нарушало эту гробовую тишину.
Она стояла посреди натюрморта собственного позора.
В распахнутой шубе, красная как вареный рак, с трясущимися руками.
Вокруг нее, как обломки кораблекрушения, лежали наши продукты, наше серебро и остатки ее человеческого достоинства.
Вся ее «квадратность» исчезла, сдулась.
Осталась только жалкая, проворовавшаяся баба в дешевом леопарде.
Олег молчал долго, мучительно долго.
Он переводил взгляд с колбасы на сестру, потом на меня, потом снова на колбасу.
Его лицо посерело, осунулось.
Кажется, именно в эту секунду в нем что-то умирало окончательно.
Детская привязанность?
Слепая вера в «родную кровь»?
Или просто способность находить оправдания любой подлости, лишь бы не конфликтовать.
— Ты голодаешь? — его голос был скрипучим, чужим, словно ржавая петля. — Свет? Я же тебе перевел пять тысяч во вторник. На продукты.
Света втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее.
Ее глаза метались по полу, изучая рисунок паркета, не смея подняться на нас.
— Это... — она облизнула пересохшие губы. — Это я собачкам.
— Что? — не поняла я, решив, что ослышалась.
— Собачкам! — выкрикнула она с отчаянием утопающего, цепляющегося за соломинку. — У подъезда! Там щенки родились! Голодные, скулят, мерзнут! Я хотела их покормить, жалко же животину!
— Икрой? — ледяным тоном уточнила я. — Ты хотела кормить бездомных щенков камчатской икрой, шоколадными конфетами и сервелатом? У них диатеза не будет?
— А хоть бы и икрой! — вдруг взвизгнула Света, переходя в резкую контратаку.
Лучшая защита — нападение, эту тактику она знала в совершенстве.
— Вам что, жалко? У вас стол ломится, девать некуда! Жрете в три горла, буржуи проклятые! А щенки умирают! Для родной племянницы, небось, пожалели бы, а тут собачки!
— А ложки? — тихо спросил Олег, не повышая голоса. — Собачкам тоже нужны серебряные ложки XIX века? Чтобы есть икру культурно?
Света задохнулась, поперхнулась воздухом.
Аргумент с благотворительностью для фауны рассыпался в прах.
— Ложки... Ложки случайно! Они упали! Я хотела поднять и... и положила в карман, на автомате, чтобы потом отдать! Забыла просто, закрутилась!
— В рукав? — безжалостно уточнил Олег. — Ты положила их в рукав шубы "на автомате"?
— Да пошли вы! — заорала Света во всю мощь своих легких.
Ее лицо перекосило злобой, губы скривились.
Маска бедной родственницы слетела, обнажив голый, неприкрытый нарциссизм.
— Жлобы! Родной сестре куска пожалели! Подавитесь своим серебром! Чтобы оно вам поперек горла встало! Ненавижу вас!
Она со всей силы пнула ногой палку колбасы.
Батон сервелата отлетел в стену, оставив жирный, неопрятный след на светлых обоях.
Света рванула дверь на себя, едва не снеся Лену.
Выскочила на лестничную площадку.
Лифт не работал, и мы слышали, как она топает вниз по лестнице, громко, зло, наступая на пятки.
Дверь в подъезд внизу хлопнула так, что в квартире задрожали стекла в серванте.
Мы остались стоять в прихожей.
Гости жались к вешалкам, стараясь слиться с одеждой, боясь пошевелиться.
Им было невыносимо стыдно.
Стыдно не за себя, а за то, что они стали свидетелями этого семейного позора.
Олег медленно, как старик, наклонился.
Поднял одну ложку.
Потом вторую.
Он делал это механически, как плохо запрограммированный робот.
— Простите, — глухо сказал он, не глядя ни на кого. — Я... я сейчас уберу. Извините.
Он пошел на кухню, сгорбленный, постаревший за эти пять минут на десять лет, сжимая в руке грязное серебро.
Я не стала его трогать, не пошла утешать.
Я взяла тряпку и молча начала вытирать жирное пятно с обоев.
Мне не было жалко колбасы, не было жалко испорченного вечера.
Внутри было пусто и стерильно чисто.
Будто из дома наконец вынесли мусор, который гнил в углу годами и отравлял воздух.
Гнойник вскрылся — грязно, больно, с кровью, но теперь хотя бы начнется заживление.
ЭПИЛОГ
Прошло пять лет.
Время — удивительный доктор: оно не лечит, но отлично притупляет память и сглаживает самые острые углы.
Мы с Олегом пережили тот кризис, хотя это далось нам нелегко.
После «вечера ложек» муж словно окаменел: он перестал отвечать на звонки сестры, заблокировал ее номер, запретил матери заводить о ней разговоры в нашем доме.
Света пыталась давить, угрожать, плакать, обвинять нас в черствости, но натыкалась на глухую стену.
Но недавно она объявилась снова.
Уже в новом статусе — вышла замуж за какого-то состоятельного мужчину из области, сменила имидж и риторику.
«Остепенилась, к богу пришла», — радостно шептала свекровь.
И вот — очередной юбилей, теперь уже Олега.
Света напросилась сама, позвонила, долго извинялась, плакала в трубку.
— Я хочу мира, — говорила она. — Я была дурой, бес попутал. Простите родную кровь.
Олег долго молчал, курил на балконе, но в итоге махнул рукой: «Пусть приходит».
Она пришла вся в золоте, похудевшая, в дорогом костюме, подчеркнуто вежливая.
Никаких больше «леопардов» и голодных глаз.
Вела себя идеально, принесла дорогой подарок — швейцарские часы.
Когда гости вышли на перекур, она поймала меня на кухне, где я нарезала лимон.
— Катя, — ее голос был мягким, елейным, но в глубине глаз все так же бегали хитрые бесята. — Я хочу закрыть старые долги. Совесть мучает.
Она достала из брендовой сумочки маленькую бархатную коробочку темно-синего цвета.
— Помнишь тот вечер? Пять лет назад?
— Такое забудешь, — сухо ответила я, не переставая резать.
— Я тогда... не только еду прихватила, — она понизила голос до интимного шепота. — Грешна. Я тогда, пока вы на кухне суетились, зашла в вашу спальню. Порылась в ящиках... ну, привычка дурацкая была. И нашла там, в глубине, в шкатулке с пуговицами, кольцо.
Я напряглась, отложив нож.
— Я его взяла, — покаянно опустила голову Света. — Думала, так, безделушка, раз в пуговицах валяется. А муж недавно увидел, отнес ювелиру — оказалось, настоящий бриллиант, чистейшей воды. И платина. Дорогущее.
Она протянула мне коробочку.
— Возьми. Мне чужого не надо теперь, я исправляюсь.
Я открыла упругую крышку.
Внутри, на белом атласе, лежало мужское кольцо-печатка.
Массивное, строгое, с крупным камнем, играющим гранями в свете кухонной лампы.
Очень дорогое и очень... чужое.
— Света, — я нахмурилась, разглядывая вещь. — Это не Олега кольцо. У него отродясь таких не было.
— Да ладно тебе! — отмахнулась она. — Лежало у него в ящике, в дальнем углу, под старыми чеками. Я точно помню место. Может, заначка? Вложение денег? Бери, говорю, оно как половина вашей машины стоит.
Она сунула мне коробочку в руку и поспешила к выходу.
— Пойду тост скажу, за братика любимого!
Я осталась одна, сжимая в руке холодный бархат.
Пять лет назад...
Пять лет назад у нас был самый черный период.
Денег катастрофически не хватало, кредиты душили.
Олег тогда таксовал по ночам на своей старой машине, брался за любые заказы, возил кого попало.
Возвращался под утро, серый от усталости, молчаливый, дерганый.
Говорил, что копит, но денег я не видела.
Откуда у него могла взяться платиновая печатка с бриллиантом? И почему она валялась в пуговицах?
Дверь скрипнула, и на кухню вошел Олег.
Он искал штопор.
— Кать, ты чего тут застряла? Гости ждут.
Он увидел синюю коробочку в моих руках.
И замер на полушаге.
С его лица мгновенно, одним рывком схлынула вся краска.
Он стал белым, как мел, губы задрожали.
— Откуда... — прошептал он едва слышно. — Откуда это у тебя?
В его глазах плескался не просто страх — там был животный, первобытный ужас.
— Света вернула, — медленно произнесла я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Сказала, украла из твоего ящика пять лет назад. Нашла в пуговицах.
Олег пошатнулся и схватился рукой за край столешницы, чтобы не упасть.
Костяшки его пальцев побелели... нет, они посинели от напряжения.
— Она... она его украла? — переспросил он, и голос его сорвался на визг. — Она его хранила?!
— Да. Олег, чье это кольцо? Ты кого-то ограбил?
В моей голове закружились страшные мысли.
Любовница? Карточные долги?
Олег молчал, глядя на печатку, как на ядовитую змею, готовую к броску.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, солгать, придумать спасительную историю, но не успел.
Мой телефон, лежащий на столешнице экраном вверх, коротко пискнул.
Пришло сообщение в мессенджере.
Номер был незнакомый, аватарки не было.
Я машинально скосила глаза, и текст высветился на экране блокировки полностью.
«Здравствуйте, Катерина. Светлана дала мне ваш номер, хвасталась, что вернула семейную реликвию. Я сейчас увидела ваше фото в статусе, где эта коробочка на столе... Я узнала кольцо. Это кольцо моего мужа. Он пропал без вести ровно пять лет назад. В ту ночь он вызвал такси... Полиция установила, что это была машина вашего мужа, но доказательств тогда не нашли. Теперь они есть. Нам надо встретиться. Следователь уже выехал».
Я медленно подняла глаза на Олега.
Он не смотрел на меня.
Он смотрел на большой кухонный нож для разделки мяса, который лежал рядом с телефоном.
Его рука судорожно дернулась в сторону лезвия.
В прихожей раздался звонок в дверь.
Долгий.
Настойчивый.
Требовательный.
Это были не гости.
Все гости уже сидели за столом.
Олег закрыл глаза, и по его щеке скатилась капля пота.
— Не открывай, — прошептал он одними губами, не разжимая их.
Но я уже знала, что открою.
2 часть рассказа можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.