Я работаю фельдшером в бригаде скорой помощи. На эту работу попал не от хорошей жизни, после армии, где был медбратом, нужно было как-то устраиваться. Пошел учиться, получил диплом. Сначала казалось, что не выдержу, кровь, крики, смерть, ночные вызовы к бомжам и алкашам, которые валяются в своей блевотине и дерутся с призраками. Но потом поймал кайф. Этот азарт, когда от твоих действий напрямую зависит, выживет человек или нет, когда бьешься как рыба об лед, а потом ловишь слабый, еле прощупываемый пульс. Эта благодарность в глазах родственников, когда они хватают тебя за руки и не могут слова вымолвить. Эта мужская, солёная от пота, правда жизни, где нет места фальши. Я стал хорошим специалистом. Холодная голова, твердые руки, которые не дрогнут, когда надо вставлять трубку в дыхательное горло или зажимать артерию, хлещущую фонтаном.
А ещё на этой работе я встретил её. Лену. Она была медсестрой в приёмном покое. Я привозил к ней пациентов, мы пересекались в коридорах, залитых светом ламп дневного света. Она смеялась так звонко и беззаботно, что весь мой уставший за смену мир, пропахший хлоркой и горем, вдруг наполнялся светом. Я, замкнутый, видавший виды «скорарь», который думал, что уже ничего не чувствует, терял дар речи при виде её улыбки. Как я её добивался это отдельная история. Распустил хвост, как павлин, таскал ей то кофе, то пирожные, дежурил у больницы после смен, хотя ноги отваливались. Женился. Это были лучшие годы моей жизни, которые теперь горят во мне пеплом.
Кризисы были, куда без них. Выгорание на работе, когда хотелось всё бросить, когда после третьего суточного дежурства смотришь на свои руки и не понимаешь, чьи они, и зачем всё это. Недостаток денег, постоянный, как зубная боль. Её тихая обида, что я вечно на работе, что пропускаю дни рождения, что засыпаю, не дослушав её рассказ о дне, уткнувшись лицом в подушку. Однажды она даже собрала вещи и уехала к маме на неделю. Я тогда осознал, что теряю единственное светлое, что у меня есть, ту самую точку опоры, без которой всё летит в тартарары. Без работы я как-нибудь выживу, а без неё нет. Мы мирились, плакали, гуляли ночами, держась за руки так крепко, будто боялись, что друг друга сдует ветром, и снова влюблялись друг в друга. Я клялся, шептал ей на ухо, что всё изменится, хотя в глубине души знал, не смогу оставить своё дело, эту дурную, порочную зависимость от адреналина. А она прощала. Казалось, наша любовь прошла проверку на прочность, прошла через скандалы и слёзы, и теперь её ничто не сломит. Дурак.
Воспоминаний много, и теперь они режут, как битое стекло. Как мы после ночной смены промозглым утром встречали рассвет на набережной, пили кофе из одного бумажного стаканчика, и она щурилась от первого луча. Как она вязала мне уродливый, кривой шарф, тыкая спицами, и я с гордостью носил его, не обращая внимания на усмешки напарников. Как мы снимали на первые зарплаты домик в деревне и целыми днями просто валялись в обнимку, слушая дождь по крыше, и ничего больше не было нужно. Её запах, кофе и что-то цветочное, нежно-горькое, который всегда ждал меня дома, даже в четыре утра, когда я вползал как зомби. Это был мой тыл. Моя крепость. Мое единственное тихое место в этом аду.
Но потом она стала странной. Отдалилась, будто между нами выросло толстое, невидимое стекло. Перестала рассказывать о своих делах, отмалчивалась. Часто задумывалась, уткнувшись в телефон, а увидев меня, быстро его прятала, будто обжигалась. Появились новые, дорогие вещицы: сумочка, духи, которые нам не по карману. На мои вопросы отмахивалась, не глядя в глаза: «премия», «подарила подруга, ты её не знаешь». Глаза не смотрели прямо, а куда-то в сторону, в пол, в окно. Я ловил себя на мыслях о другом мужчине, но гнал их прочь, яростно, с матом. Не мог, не хотел верить. Верил в её усталость, в свою вину. Снова стал брать сверхурочные, валиться с ног, чтобы меньше видеть этот холод в её глазах, и ещё больше отдалялся сам, закапываясь в работу как крот.
А потом был тот вызов. Ночной, в три часа, в спальный район, в частный сектор. «Мужчине плохо, 50 лет, давление, боли в груди». Адрес мне ничего не говорил, просто один из тысяч. Мы примчались с напарником, волоча тяжеленную сумку. Открыли дверь молодая, испуганная женщина в панике, какая-то родственница видимо. За ней дорогой ремонт, хрусталь, ковёр. И в гостиной, на полу, лежал мужчина, синий, хватая ртом воздух, хрипя. Рядом, на коленях, сидела женщина. Она была в одном лишь коротком золотом халате, который скорее подчёркивал, чем скрывал. Её распущенные волосы падали на лицо мужчины, она теребила его руку, причитая сквозь рыдания: «Держись, милый, родной, скорая уже здесь! Сейчас помогут!»
И мир рухнул. Просто взял и рассыпался в мелкую пыль. Это была Лена. Моя жена. В этом чужом доме, в этом халате, с этим чужим умирающим мужчиной. Я застыл в дверном проёме. Всё внутри замерло, остановилось. Звуки ушли куда-то в вату, остался только этот хрип и её голос. Напарник толкнул меня в бок: «Давай, чего встал!» И я пошел. Пошел как автомат, как хорошо смазанная машина. Руки сами делали своё дело: манжета, фонендоскоп, адреналин в шприц. Я слышал, как отдаю команды своему же голосу, а сам смотрю на неё. Она подняла голову. Увидела меня. Её глаза, полные слёз, расширились от такого ужаса, от такой животной паники, что стало понятно всё. Абсолютно всё. И в этих глазах не было ни любви, ни даже стыда. Был только леденящий ужас, что её секрет раскрыт вот так, публично, грязно. Я смотрел на её знакомые руки, которые сейчас сжимали ладонь другого. Я чувствовал запах её духов, тех самых, дорогих, смешанный с запахом пота и страха. И продолжал работать. Мои твердые, верные руки делали свою работу, спасали человека, который лежал между мной и моей женой.
Она что-то пролепетала. Тихий, сорванный шёпот. «Ваня... я... прости... я не думала...» Но я не слышал. Я видел. Видел этот золотой халат, который обволакивал её, как вторая кожа, как дорогая упаковка. И в голове, с чудовищной ясностью, как будто кто-то включил презентацию, поплыли картинки. Её новые, внезапные сережки. Дорогой крем, который она сказала, что купила по скидке. Её отсутствующий взгляд за ужином, когда я рассказывал про сложный вызов. Она продала всё. Наши рассветы после моих ночных дежурств, когда мы пили кофе молча, просто глядя в окно. Мой уродливый, но тёплый шарф, который она всё не решалась выбросить. Звук дождя по крыше нашей старой «камчатки». Всю нашу историю за этот мерзкий, блестящий халат. И за этого задыхающегося на паркетном полу человека в шелковой пижаме.
Мы погрузили его на носилки. Она металась рядом, судорожно пытаясь накинуть на него его же пальто, но из-под полы всё равно выбивался этот край. Я не смотрел на неё. Я смотрел на экран монитора, следил за кривой ЭКГ, бормотал Сергею цифры давления. В машине, пока мы мчались с воем сирены, Сергей, отдышавшись, спросил: «Ты чего там остолбенел? Вы знакомы что ли с той дамочкой? Она на тебя смотрела, будто призрака увидела. Вся побелела».
Я смотрел в тёмное, мокрое от дождя окно. В нём мелькали и расплывались отражения фонарей, витрин, чьих-то жизней. Я ответил тихо, ровно, и уже знал, что это не просто отговорка, а новая, ужасающая правда:
«Нет. Не знаком. Просто показалось. Лицо знакомое, но ошибся».
И в ту же секунду, под вой сирены, я понял до конца. Я умею спасать. Сердце, лёгкие, жизнь. Умею бороться за каждый вздох. Но есть вещи, которые не спасти. Не починить. Они просто умирают. И я, фельдшер с холодной, трезвой головой и твёрдыми, умелыми руками, сегодня, третьего октября, в два часа ночи, констатирую смерть. Смерть того, во что я верил. Того, что любил. А она, в своём проклятом золотом халате, с этого момента и навсегда останется просто пациенткой, чей вызов я больше никогда не приму. Её лицо сотрётся из памяти. Останется только этот взгляд. И крупицы воспоминаний.
