В деревню Васильевка немцы входили как победители.
Долгие бои шли здесь не первый день.
В конце концов, к сожалению, бойцы Красной армии ценой своей жизни задержали немецкое наступление, но погибли все, и остатки озлобленных фрицев вошли в деревню, занимая дома и расквартировываясь.
Во главе был Генрих Грюнвальд — старый немецкий офицер, воевавший ещё в Первую мировую. С ним были некоторые офицеры из командования.
*******
Нина всё это время пряталась с младшим братом и матерью в подполе дома.
Шаги раздались в избе, и немецкая речь — словно ужасный предвестник смерти.
И не зря...
Двое фашистов быстро нашли их, вытащили, поставили посреди избы. Пошарили последнее из съестного и стояли, решая, что сделать со своими новыми пленными.
По-русски они не говорили.
Младший брат кричал на руках у матери. Серафима Матвеевна была женщиной крупной, с большой, пышной грудью. К ней она и прижимала годовасика, который мамкину грудь искал как спасение от всего непонятного и страшного.
Один немец взял ребёнка грубо, как берут вещь, которую надо откуда-то убрать. И вышел. Всего на секунду.
Глухой удар.
Тяжёлый, мясной.
О дверной косяк избы — и ребёнок смолк. Нина ещё не знала, что там произошло, но догадывалась: слёзы текли по щекам ручьём.
*****************
Солдаты постепенно набивались в избу. Некоторые были перевязаны. Стали выпивать.
Нина и мать продолжали стоять посреди комнаты — казалось, про них забыли совсем. Кто-то увалился на старую железную кровать, где обычно спала Нина.
Притащили самогонку. Через окно Нина видела, как расстреляли Никитича — дедушка жил напротив. Один немец куда-то повёл его корову. Несколько солдат, смеясь, кричали ему вслед: «Schneller, alter Mann! Los, los!»
Изба шумела всё сильнее. Пахло спиртом, солдатской грязью, влажной шинелью. Кто-то пытался наигрывать что-то на губной гармошке, и мелодия срывалась, превращаясь в визг.
Офицер, молодой, с острым подбородком, вдруг подошёл к Серафиме Матвеевне. Он смотрел на неё не как на человека, а как на вещь. Размахивая кружкой, произнёс что-то по-немецки, ухмыльнулся и схватил её за руку. Второй подхватил Нину, грубо выдернув из угла.
Музыки не было, но они заставили их кружиться между столом и печью, толкая сзади стволами автоматов.
Мать пыталась держать спину ровно, шёпотом молила дочь не сопротивляется. Нина едва сдерживала рыдания солдаты хохотали, поднимали кружки, свистели, пока женщины, дрожа, шагали туда-сюда, будто куклы, которыми кто-то играется в пьяном угаре.
Позже их обеих раздели и снова заставили танцевать…Закончилось все еще хуже…
*********
Утром немцы уходили.
В избе стоял тяжёлый запах ночной пьянки и крови. Солдаты кто спал на полу, кто молча натягивал сапоги.
Нина стояла на коленях, шатаясь, прижимаясь лбом к холодному полу возле мёртвой матери. Платье было залито кровью, руки дрожали, она даже не пыталась их вытереть.
Дверь скрипнула. Вошёл офицер.
Он был высокий, сухой, будто выточенный из льда. Лицо бледное, вытянутое, глаза ненастоящие — слишком голубые, этот человек никогда не знал жалости, но любил поддельно ею притворятся. Волосы светлые, почти белые, гладко зачёсаны.
Когда он улыбнулся, обнажились редкие крупные зубы, больше похожие на костяные вставки, чем на человеческие.
Он окинул помещение быстрым взглядом — солдаты сразу зашевелились, начали торопливо собираться, застёгивать ремни, прятать фляги. Одного он окликнул коротко, зло, и тот мгновенно вытянулся, словно знал, чем ему грозит лишняя секунда промедления.
Офицер подошёл ближе.
Нина не поднимала головы, она знала: от таких, как он, не может быть ничего хорошего.
Но он вдруг присел и протянул ей чистый носовой платок. Чистый, буквально белоснежный, будто издевался. Сказал что-то по-немецки мягким голосом, в котором не было ни капли сочувствия. Она не поняла слов, но услышала интонацию: так разговаривают с чем-то сломанным, ненужным, но ещё пригодным на будущее.
Платок упал у её колена, она не дотронулась.
Он выпрямился, словно ничего не произошло, отдал короткий приказ, и солдаты, ринулись из избы.
Через несколько минут деревня опустела. Немцы ушли так же, как пришли, оставив за собой мёртвые тела и тишину, в которой Нина слышала только собственное дыхание и редкий скрип пола.
**************
Нина рванула к дому Никитича.
Увидела как дед приподнимается. Неужто немчура не добила?
Дед и вправду был жив. Лежал у порога, белый как полотно, глаза мутные:
— Нинка... — хрипло выдохнул он. — Это ты? А Серафима... жива?
Она опустилась рядом, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Он уже понял всё по её лицу, даже не стал дожидаться ответа.
— Всё, значит… — прошептал, глядя куда-то в сторону.
Нина рассказала коротко, как смогла: немцы всех убили.
Дед кивнул, помолчал, потом сказал тихо, будто сам себе:
— Доведи, внучка, в хату.
Вошли. В углу, перед иконами, он встал на колени, перекрестился и начал молиться.
Нина заметила, что из плеча у него течёт кровь. Подскочила, стала промывать, перевязывать, сняла телогрейку, потом матроску.
— Сиди смирно, дед, — шептала, — сейчас, подожди, не шевелись…
Он не отвечал. Молился, будто всё вокруг происходит не с ним.
Минуло, может, с час. Он поднялся, пошёл в чулан, вернулся с ружьём.
Подошёл к Нине, обнял крепко, по-отцовски, будто прощаясь.
— Спасибо тебе, дитятка. А теперь иди, наших найди.
Она схватила его за рукав:
— Дед, ты куда?
— В лес, — ответил он просто.
И пошёл. Медленно, прихрамывая, с ружьём за плечом, в ту самую сторону, куда ушли немцы.
Нина стояла на крыльце и смотрела ему вслед, пока старик не растворился между деревьев.
****************
Колонна немцев тянулась через лес, усталая и растрёпанная. Шли не строем, а больше как стадо, кто как мог. Одни держали винтовки через плечо, другие просто тащились. Лошади пыхтели, волокли телегу с ящиками, что звякали на кочках.
На солнце у всех лица были серые, потные, глаза пустые. За трое суток почти не спали на деревню ушло много сил, и теперь просто выбирались из этих мест, подальше от фронта. Впереди, в седле, ехал фельдфебель с биноклем старый, злой, молчаливый. За ним плелись ещё человек двадцать.
Лес стоял тихий, вязкий, как будто сам следил за ними. Птицы не пели, воздух тяжёлый от гари и сырости. Иногда в стороне что-то трещало немцы сразу вскидывали головы, но вскоре снова опускали. Усталость пересилила осторожность.
Когда колонна начала подниматься на косогор, трое отстали. Один молодой, с красным лицом, пнул сапогом сучок и сказал что-то вроде:
— Weiter? Nein, genug... schlafen! (Дальше? Нет, хватит... спать!) — и махнул рукой в сторону низины.
Второй постарше, со шрамом и синяком под глазом, засмеялся, достал флягу, сделал большой глоток.
Третий просто молча кивнул.
— Ruhen wir kurz, keiner merkt. («Передохнём немного, никто не заметит.») — буркнул старший, махнув на колонну. — Durchatmen, ja?
Свернули с тропы, пошли под склон, туда, где суше земля и густые еловые ветви. Там наскоро натянули сетку на лапник, шалаш кое-как сложили — чтобы хоть в тени прилечь. Один бросил каску, второй сел у костра, разжёг огонь из сухих сучьев.
Они уселись у костра. Старший глотнул из фляги, передал дальше и сказал:
— Ein Stündchen Pause, leise. (Часок тишком отдохнём.)
Пахло спиртом и потом. Дым поднимался между веток.
Они ещё немного поругались из-за еды, потом один достал губную гармошку и с третьей попытки сыграл несколько кривых нот.
Смех, хриплые слова, потом тишина. Один уже лежал, отвернувшись, другой клевал носом, третий курил, глядя на небо, где между ветвями виднелась узкая полоса света.
И в этот момент из глубины леса, со стороны оврага, тихо шевельнулась тень.
Никитич уже шёл следом.
Теперь он крался к ним, медленно, будто старый волк.
**************
Через полчаса после того, как над лесом стих гул шагов, на опушке, где остановился обоз.
Генрих Грюнвальд сидел в седле, медленно проводя взглядом вдоль строя.
Пыль висела в воздухе, лошади тяжело дышали, солдаты стояли притихшие — ждали приказа.
К нему быстро подошёл унтер, запыхавшийся, с картой в руке.
— Herr Hauptmann, — отдал честь. — По вашему распоряжению проверили, куда делись четверо. Один не найден, трое обнаружены у палатки... похоже, решили передохнуть. Найдены мёртвыми. Двое застрелены, у третьего горло перерезано.
Грюнвальд нахмурился, медленно спешился, подошёл к карте, прикреплённой к седлу.
— Wo? (Где?)
— Двести метров к северу от просеки. На поляне. Следы свежие, крови много.
Грюнвальд выдохнул, подбоченился, снял фуражку. С минуту стоял молча, потом достал из кителя папиросу, чиркнул зажигалкой, затянулся.
Дым тонкой струёй ушёл в сторону леса.
— Partisanen, — произнёс он устало. — Возможно, целый отряд.
Оглянулся на солдат, что стояли у лошадей.
— Durchsuchen! (Обыскать!) — коротко бросил. — Jeden Meter! (Каждый метр!)
Пока они расходились по краю поляны, Грюнвальд ещё раз посмотрел в ту сторону, где среди веток стоял слабый столб дыма.
Он понимал, кто бы ни сделал это, он был рядом.
**************************
Завязался короткий бой в лесу — выстрелы, крики, потом смолкло. Грюнвальд послал подкрепление и остался ждать на опушке. Через минут двадцать почти все вернулись и привели с собой двоих партизан — женщину и мальчишку.
Женщина выглядела не как боец. На ней был старый ватник, местами подшитый лохмотьями, рваные портки. Вся в сажe и в лесной траве, как будто пряталась долго и без надежды на хороший исход. Руки дрожали, но в глазах не было испуга — больше усталость и какая-то жесткая тяга к выживанию.
Мальчишке лет пятнадцать. Лицо тонкое, грязное, глаза большие и пугливые. В руках — наган, но в барабане пусто. Он сжимал оружие так, будто тот мог его спасти, а немцы только смеялись.
Унтер доложил сухо:
— Herr Hauptmann, мы проверили. В засаде сидели девять человек. Тех, что остались — взяли для допроса.
Грюнвальд чиркнул спичкой, закурил. Дым лениво поднялся над его головой.
— Партизаны, — сказал он ровно. — Последняя надежда жить, грязных полукровок, но снаете им так таше прифычней.
Он кивнул подручным:
— Приготовить стол. Поедим. Хорошая работа, ребята. Вовремя заметили.
Солдаты выставили ящик как стол, принесли хлеб, банки с тушёнкой. Грюнвальд сел, перед ним поставили шахматную доску, шутка офицера, игра в ожидании коорую он любил больше всего. Он повернулся к мальчику спокойно, почти по-доброму:
— Ты слышал об азартных играх, Junge? — сказал он мягко, в его голосе не было злости, только скука.
Он объяснил правила просто и ясно:
— Ты играешь. За жизнь женщины и за твою. Если выиграешь то уйдёшь живой, она уйдёт жива. Проиграешь — она умрёт, а тебе ноги сломаем — оставим здесь. Или если не хочешь, тогда мы застрелим вас обоих сразу. Выбор есть всегда.
Мальчишка глядел с оторопью и страхом. Руки дрожали, но он кивнул, согласился.
Они сели. Грюнвальд расставил фигуры неторопливо, как будто этим убивал время; у него даже улыбка мелькнула — не радости, а чистой людской жестокости, когда можно решать судьбы без труда. Солдаты кружили вокруг, шёпот, ставки, кто-то хрипло смеётся.
Ход за ходом. Парень делал ошибки, руки тряслись, мысли прыгали. Грюнвальд тихо подсказывал, вводил в заблуждение, менял тон голоса, словно изучал поведение. Атмосфера сгущалась: каждый ход, как шаг к приговору.
В конце концов мальчишка проиграл. Грюнвальд поставил мат и долгим, ровным движением отложил фигуру. Тишина стала осязаемой. Женщина подняла взгляд, в нём мелькнуло что-то, похожее на надежду, на милосердие, что это все злая шутка.
Грюнвальд встал, медленно достал револьвер. Никто не двинулся. Он навёл на женщину и нажал на спуск. Выстрел. Женщина упала. Мальчишка рванулся к ней и закричал:
— Мама!
Солдаты притиснули его к земле. Кто-то закрыл мальчику рот, кто-то толкнул прикладом. Грюнвальд сел обратно, вытер рот рукавом и сказал так, будто говорил о погоде:
— Жизнь — игра. Сегодня вы проиграли ее.
Мальчишка лежал, корчился и плакал, а немцы перебили ему ноги и двинулись дальше.
*****************
Никитич обогнал колонну. Он не рвался в лоб, шёл в стороне, короткими перебежками. Днём он вышел к старой охотничьей избе.
Внутри избушки: трофейные пера глухаря на стене, над кроватью — старый железный крюк. Дед подвесил капкан на медведя к балке, так, чтобы челюсти висели над столом у окна. Капкан замаскировал, набил перьями от чучела глухаря, подмазал глиной, чтобы вид был натуральный. Стул отодвинул чуть в сторону, стол придвинул так, чтобы место под капканом оказалось над свободным стулом; от подоконника леска, нитка тонкая, почти незаметная, натянутая к капкану. Дёрнешь — леска сорвётся, капкан вниз упадет и закроет челюсти.
Шахматную доску Никитич поставил пред собой и расставил фигуры — всё для виду, чтобы было похоже на старика, скучающего самого с собой. Печь он затопил так, чтобы из трубы шёл дым и чадил: вскоре немцы его должны заметить.
Когда немецкий отряд подошёл, несколько человек проверили избу. Они приоткрыли дверь и увидели: внутри старик сидит за шахматной доской, лоб морщит, что-то думает, пальцы двигают фигуры. В глазах — спокойствие, не испуг, а холодная привычка все контролировать.
Унтер подбежал и доложил Грюнвальду. Тот заинтересовался, спешился и вошёл в избушку.
— Что ты тут делаешь, старик? — спросил он коротко, оглядываясь. — Что за странность.
— Я пытаюсь сыграть самую сложную комбинацию, — ответил Никитич просто. — С собой играю: против себя. Больше играть не с кем, все проигрывают.
Грюнвальд хмыкнул, подошёл к столу, глянул на доску. В голосе его промелькнуло любопытство:
— Хорошо. А сыгрыйка старик со мной, я тоже не встречал того, кто мог бы выиграть меня.
— Садись, — пригласил Никитич, жестом указывая на стул под капканом.
Грюнвальд уселся, не заметив тонкой лески под столом; его солдаты в избе стояли по углам, оружие наготове. Грюнвальд поставил условие:
— Игру на жизнь вести будем. Твою. Если ты выиграешь отпущу тебя. Проиграешь, мы распотрошим тебя и прикрепим на крышу этой избушки, пусть вороны клюют.
Никитич покачал головой, согласился. Игра началась.
Когда мат стал явным, Грюнвальд улыбнулся и встал:
— Ах ты хитёр... Молодец, старик. Награда твоя — сказал он и дал знак солдатам выйти из избушки.
Грюнвальд медленно достал наган, положил его на стол, и сказал холодно:
— Дело в том, что я не проигрываю. Если мои люди узнают, что я проиграл — репутация моя будет похоронена. Так что награда твоя будет смерть.
Дед покачал головой, но попросил просто:
— Дай закурить перед смертью, последние желание как говорится.
Грюнвальд усмехнулся и дал сигарету, прикурил. Дед взял сигарету, держал её у губ, вроде бы курил — а сам тихо поднёс тлеющий уголёк к тонкой леске, что тянулась под столом. Уголёк проплавил нитку. Леска оборвалась. Капкан полетел вниз...
Капкан упал прямо на голову Грюнвальда. Хруст и тот рухнул, сначала брыкался, потом хотел завыть, но только булькал ,кровь заливала пол. Немец ещё дернулся, словно курица без головы, но вскоре затих.
Дед через окно выбрался в лес и ушел.
**************
Эпилог
В тот же вечер, когда Нина вернулась, над Васильевкой глухо загремело. Это шёл передовой дозор Красной армии: разведгруппа старшего сержанта Панина наткнулась на немецкие хвосты и приняла бой почти у самой деревни.
Немцев оказалось немного, остатки того самого обоза, что уходил через лес. Уставшие, растерянные, они не смогли удержаться под натиском.
Потом, когда бой стих, один из наших бойцов вернулся из леса с разведки и сказал:
— Товарищ сержант… тут человек. Живой ещё.
На земле лежал Никишин — Фёдор Михайлович, 1878 год рождения, крестьянин, охотник. Ранение было тяжёлое: пуля прошла через бок, кровь уже свернулась на телогрейке пятном. Но глаза у него были открыты.
Панин присел рядом:
— Дед, держись. Мы уже тут.
Фёдор Михайлович едва шевельнул губами:
— Поздно… Я своё сделал… Там… в лесу… Их меньше стало. Добейте ребятушки.
Он говорил с перерывами, хрипел. Командир наклонился ближе — хотел разобрать каждое слово.
— Девчонку… Нинку береги… Она одна теперь… — после этого старик прикрыл глаза на всегда.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА