Революционная справедливость, друзья мои, штука занятная. За украденные золотые часы - расстрел перед строем, без суда, мигом. А за два миллиона рублей контрибуции, собранные с тюменской буржуазии (половина, заметьте, шла "на содержание отряда"), - никакого наказания, даже вопросов не возникало.
Комиссар Северного района Европейской России и Западной Сибири (как сам себя величал Запкус) знал толк в революционной морали: нельзя красть у буржуев лично себе, но можно грабить их коллективно, во имя рабоче-крестьянской власти.
Адъютант Андреев эту тонкость не уловил и поплатился жизнью. А сам Запкус со своим "золотым запасом" исчез в сибирских просторах, словно растворился в метели.
Балтийцы идут на восток
Конец 1917 года...
По указанию Ленина из Петрограда на восток двинулись "летучие отряды". Это были такие карательные части, созданные из революционных моряков-балтийцев с линкоров "Петропавловск", "Андрей Первозванный", "Гангут", привыкших к железной дисциплине и не знавших сомнений в исполнении приказов.
Около девяти тысяч балтийцев были организованы в экспедиционные отряды и брошены на север против англичан, на восток против чехословаков и белогвардейцев, на юг против Краснова, везде, где требовалось утвердить новую власть с железной решительностью.
Среди этих отрядов выделялся 1-й Северный летучий морской карательный отряд под командованием некоего Запкуса (латыш, говорили, или еврей, но точно никто не знал), который именовал себя не иначе как "комиссаром Северного района Европейской России и Западной Сибири" - звание самозваное и внушительное, особенно когда за спиной у комиссара стояли вооруженные до зубов матросы с красными бантами на бушлатах.
Заместителями у него были товарищи Журба и Кириллов, тоже отчаянные ребята, не знавшие колебаний в деле революционной целесообразности.
Вятка: суровые уроки
Шестого декабря семнадцатого года отряд Запкуса высадился на вятской станции, и местные большевики, измученные затянувшимся двоевластием (губерния никак не могла определиться, кому же служить - Временному правительству или Советам), обрадовались прибытию петроградских товарищей, как путник в пустыне радуется колодцу.
Вятский военно-революционный комитет составил доклад, в котором отметил прибытие отряда и надежду на скорую помощь в наведении порядка, а к вечеру того же дня товарищ Запкус уже показывал, что значит настоящий революционный порядок.
Утром следующего дня горожане обнаружили последствия ночной расправы.
Несколько человек были казнены без суда и следствия, даже без объяснения причин. На заседании губисполкома кто-то робко поинтересовался у комиссара Кириллова (заместителя Запкуса): а точно ли эти люди были преступниками?
Тот буркнул в ответ, что расстрелянные сами признались под плетью. Вот так плетка заменила суд, а признание под побоями сошло за доказательство вины.
Вскоре Запкус с большей частью своих матросов укатил дальше по железной дороге, в Екатеринбург, где тоже требовалось показать кулак революции.
В Вятской губернии остался заместитель - матрос Журба, который развил бурную деятельность: разогнал местные Советы (те показались ему слишком мягкотелыми), арестовывал всех подряд, расстреливал без счета, а главное - наложил на буржуазию такие контрибуции и реквизиции, что губерния ахнула. С этими товарищами шутки были плохи, это быстро поняли все.
Оренбург: миллион с Деева
Из Екатеринбурга отряд повернул к Оренбургу, где атаман Дутов все еще оборонялся со своими казаками. 31 января восемнадцатого года город пал, и началась операция, которую председатель Оренбургского губернского военно-революционного комитета Цвиллинг (еще один пламенный борец за дело пролетариата, но с весьма практическим подходом к революционным финансам) шутя называл "сбором добровольных пожертвований".
Моряки и красногвардейцы согнали всю богатую публику города - купцов в шелковых рубахах, промышленников с золотыми часами, чиновников в добротных сюртуках - в здание центральной гостиницы и объявили, мол, деньги на бочку, иначе расстрел.
Цвиллинг расхаживал меж перепуганных горожан и прикидывал на глазок, кто сколько может дать.
Торговец Деев, известный в городе меценат и богач, сразу попал под его пристальный взгляд. Миллион с него возьмем, прикинул Цвиллинг, и не ошибся - Деев действительно через родственников передал ровно миллион рублей наличными, только бы отпустили.
Состоятельные обыватели сидели в гостинице и ждали, пока кто-то из домашних принесет требуемую сумму, затем подходили к столу, где сидел казначей, вносили деньги, получали бумажку с печатью и были свободны.
Как на базаре, только товар был специфический - собственная жизнь.
Потом соратник Цвиллинга, товарищ Коростелев, вспоминал эти дни с некоторым даже удовольствием. Они ходили вдвоем с отрядом матросов по оренбургским банкам, ломами взламывали железные сейфы, выгребали оттуда пачки ассигнаций, золотые слитки, драгоценности - все в мешки, все на нужды революции. Буржуи, мол, награбили богатств несметных, вот теперь пролетариат берет свое законное обратно.
Тюмень: два миллиона строго по расписанию
Во второй половине февраля летучий отряд Запкуса прибыл в Тюмень, город купеческий, зажиточный, где торговали хлебом, кожами, сибирской пушниной.
Двадцать седьмого февраля восемнадцатого года комиссар Северного района (титул громкий) ввел в городе военное положение.
Первый приказ гласил без обиняков: кто против рабоче-крестьянской власти агитирует или к погромам подстрекает, того на месте уничтожать будут, без разговоров и проволочек.
Формулировка железная, споров не допускающая.
Дабы жители поняли серьезность момента, Запкус велел привести из тюрьмы к водонапорной башне на вокзале несколько преступников (среди них были даже женщины, одна - известная воровка) и расстрелял их публично, при народе, чтобы все видели и запомнили.
Тюмень содрогнулась, но худшее было впереди. Четвертый по счету приказ комиссара поверг купечество в настоящий шок: Запкус наложил на капиталистов города контрибуцию размером в два миллиона рублей - сумму по тем временам колоссальную.
В приказе шел поименный список тех, кому выпала честь расплачиваться за весь класс эксплуататоров: Плотников Александр Михайлович, Колмакова Александра Григорьевна, Аверкиев Александр Федорович, Собенников Владимир Александрович, Колокольников Степан Иванович - все зажиточные, все с толстыми кошельками.
Сроки были установлены жесткие: первый миллион внести к четвертому марта, второй - к шестому, иначе конфискуют все имущество до последнего гвоздя.
Половину собранного Запкус определил на содержание своего отряда, вторую половину - местному Совету рабочих депутатов. Справедливо, казалось бы, по-братски поделили.
Часы адъютанта и революционная мораль
При обысках в квартирах богачей, когда матросы переворачивали все вверх дном в поисках спрятанных денег и ценностей, адъютант Запкуса по фамилии Андреев допустил ошибку, ставшую для него судьбоносной - из дома купца Колокольникова он прихватил золотые часы себе в карман.
Ну, подумал он, дескать, такой мелочи никто не заметит, у богатеев и так всего навалом. Заметили. Матросы доложили комиссару (революционная бдительность!), и Запкус решил устроить показательную казнь.
У той самой водонапорной башни на станции Тюмень собралась толпа - матросы из отряда, зеваки, железнодорожники, которые работали поблизости и боялись уйти.
Железнодорожник Дружинин стал свидетелем показательного процесса.
Запкус лично зачитал обвинение перед строем, после чего приговор был немедленно приведен в исполнение самим комиссаром.
Дружинин, человек простой, сразу уверовал в справедливость новой власти - вот, думал, не щадят даже своих, если те воруют.
Наивный был свидетель! Он не знал еще, что за два миллиона рублей контрибуции, половина которых пошла "на содержание отряда" (то есть прямиком в карман Запкусу и его людям), никого расстреливать не будут.
Парадокс революционной морали оказался прост: грабить буржуев коллективно, под знаменами пролетарской диктатуры - геройство, а стащить часишки себе лично - преступление страшное, караемое пулей. Андреев эту науку не усвоил.
Князь в плену у комиссара
Двенадцатого марта восемнадцатого года на станции Тюмень матросы Запкуса задержали офицера - поручика из шестого гусарского полка, некоего Заболотского.
Допросили, тот и рассказал, что приехал по делам торговым к князю Львову, да-да, если кто не в курсе, к тому самому Георгию Евгеньевичу, который был главой Временного правительства всея России.
Запкус моментально устроил засаду в доме на Спасской улице (теперь она Ленина), где квартировал князь, и вскоре схватил его - старика в черном пиджаке, валенках и ушастой шапке, совсем не похожего на вчерашнего премьер-министра.
Добыча оказалась ценной, и Запкус не пожелал с ней расставаться.
Через неделю он повез князя в Екатеринбург, хотя из Москвы уже приходили запросы об аресте и просьбы разобраться в обоснованности обвинений. Газета "Земля и воля" писала в конце марта, что Уральский областной Совет решил забрать арестованных у Запкуса, потому что под его надзором жизнь пленников была под большим вопросом. Даже свои, большевики, опасались жестокости комиссара!
Куда исчезло золото?
А тут еще обнаружилась любопытная деталь в бумагах Вятского исполкома - протокол от двадцать девятого марта восемнадцатого года.
Летучий отряд обратился с просьбой выплатить вознаграждение. Сколько? Шестьсот тысяч рублей - сумма для захолустной губернии огромная, почти треть того, что Запкус собрал в Тюмени. Исполком постановил: просьбу удовлетворить.
За что такая щедрость? За наведение порядка, конечно.
И еще интересное: Тюменский совет наложил на свою буржуазию дополнительную контрибуцию - опять шестьсот тысяч рублей. Половину взяли сразу наличными, вторую половину перевели на счет совдепа. Опять эта цифра - шестьсот тысяч!
Получается, что эти летучие морские отряды торговали установлением советской власти по твердым расценкам, работали как наемники, только под красным знаменем и с революционными речами вместо контракта.
Что стало с Запкусом потом - неизвестно. Документы его Первого Северного морского карательного отряда в архив так и не попали, исчезли, словно их и не существовало никогда.
Где осели те два миллиона с тюменских купцов, те шестьсот тысяч из Вятки, золотые слитки из оренбургских банков - тоже неведомо. Сам комиссар растворился в сибирских метелях и больше никогда не объявлялся.
Двойная мораль революции
Адъютант Андреев был расстрелян за украденные часы публично, при всем честном народе, дабы показать революционную бескомпромиссность и справедливость новой власти. А сам Запкус исчез с миллионами, и никто спросить не посмел: куда делись деньги, товарищ комиссар?
Кто проверял, что половина контрибуции действительно ушла "на содержание отряда", а не осела в чьих-то карманах?
Революционная справедливость оказалась с двойным дном.
Золотой запас комиссара Запкуса так и не нашли. Может, сгинул в огне Гражданской войны, может, лежит где-то в сибирской земле в тайнике, который никто не отыщет.
А может, и правда был истрачен на революционные нужды - проверить теперь невозможно, документы пропали, свидетели померли или разъехались. Такова была арифметика того сурового времени.