Вечер пятницы должен был стать тихим. Марина, скинув туфли в прихожей, сразу прошла на кухню, включила чайник и тяжело опустилась на стул. День был долгим, квартальный отчет дался нелегко. Через окно пробивался холодный синеватый свет зимнего сумеречного неба, отражаясь в стеклах шкафа.
Из комнаты вышел Андрей. На его лице играла непривычная, почти мальчишеская улыбка. Он подошел сзади, обнял ее и положил перед ней на стол распечатку с банковского приложения.
— Смотри, — прошептал он ей на ухо. — Пришло.
Марина вгляделась в цифры. Сумма премии — двести восемьдесят тысяч — заставила ее на мгновение забыть про усталость. Они так долго копили на первый взнос, отказывая себе во всем, и эта премия была как спасательный круг.
— Андрей, это же… Это почти треть от нужной нам суммы, — выдохнула она, и в глазах у нее заблестели слезы облегчения. — Мы наконец-то сможем подать заявку весной.
— Я знаю, — он сел рядом, взял ее руку. — И мы это сделаем. Но сегодня давай порадуемся. Давай сделаем что-то приятное прямо сейчас. Например, выберем твоей маме по-настоящему хороший подарок. Не просто духи, а что-то… значимое. Путевку в санаторий, например. Ей после болезни это нужнее всего.
Идея светилась в его глазах такой теплотой и заботой, что у Марины сжалось сердце от нежности. Она уже мысленно рисовала картину: вот они передают маме конверт, вот она удивленно раскрывает глаза… В этот момент в тишине квартиры резко зазвонил телефон Андрея. Он взглянул на экран и вздохнул.
— Мама.
— Ответь, не волнуйся, — улыбнулась Марина.
Андрей поднес трубку к уху.
— Алло, мам? Что-то случилось?
Марина видела, как его лицо стало меняться. Улыбка сползла, сменилась озадаченностью, потом легкой тревогой.
— Сейчас? Зачем срочно? У нас планы… Нет, ничего серьезного. Просто… Ладно. Ладно, хорошо. Приедем.
Он положил телефон на стол и провел рукой по волосам.
— Ничего не понимаю. Говорит, срочный семейный совет. Собираемся у них через час. Тон какой-то… напряженный.
— Что за совет? — насторожилась Марина. Опыт подсказывал ей, что «срочные советы» у свекрови никогда не сулили ничего хорошего. — У кого-то день рождения? Что-то с отцом?
— Не сказала. Просто «приезжайте, все будете». Знаешь, как она умеет.
Дорога до родительской «хрущевки» на окраине города прошла в тягостном молчании. Андрей нервно барабанил пальцами по рулю. Марина смотрела в темное окно, и предчувствие беды тяжелым камнем лежало под ложечкой.
Дверь им открыл Игорь. Он был в растянутом домашнем свитере, на лице — ухмылка, в которой читалось странное возбуждение.
— О, приехали наконец-то! — громко провозгласил он, шагнув назад. — Проходите, заседаем все в полном сборе.
В гостиной, пропахшей котлетами, старой мебелью и каким-то лекарственным запахом, действительно собрались все. Свекровь, Людмила Петровна, сидела в своем вольтеровском кресле, как королева на троне. Лицо было важным и непроницаемым. Свекор, Василий, ютился на краю дивана, уставившись в пол. Игорь развалился в кресле напротив.
Места для них не предложили. Они так и остались стоять посреди комнаты, как подсудимые.
— Ну, раз все здесь, можно начинать, — торжественно начала Людмила Петровна. — Вопрос стоит серьезный. Жить в этой развалюхе, — она презрительно мотнула головой, оглядывая потрескавшиеся обои, — больше невозможно. У меня ноги болят, лифта нет, магазин далеко. Василий тоже не молодеет. Нам нужна нормальная квартира. В новом районе.
Андрей растерянно перевел взгляд с матери на отца.
— Мам, мы это обсуждали. У вас здесь прописаны, социальные объекты рядом… Переезд — это большие деньги, хлопоты…
— Деньги найдутся! — резко перебил Игорь. Он выпрямился в кресле, его глаза блеснули. — Вот мы и собрались, чтобы их найти. Мы тут с мамой все просчитали. Старую квартиру продадим, добавим — и хватит на приличную двушку на окраине. А где добавить? — Он уставился на Андрея, и его голос стал наглым, требовательным. — Как раз у тебя, браток, премия жирная пришла. Слышал я. Так что давай, выкладывай, будем общий бюджет формировать. Маме нашей на новую жизнь, да и мне… мне на дело, на развитие. Машину нормальную куплю, таксистом работать буду.
В комнате повисла мертвая тишина. Марине показалось, что у нее перехватило дыхание. Она посмотрела на Андрея. Он стоял бледный, с открытым ртом, словно не понимая, что только что услышал.
— Ты… Ты что, серьезно? — наконец выдавил он.
— А что тут такого? — вступила Людмила Петровна, и ее голос зазвучал обиженно-увещевающе. — Семья же. Мы тебе всю жизнь отдали, Андрюша. У Игоря сейчас не лучшие времена, ему поддержка нужна. А мне? Ты на мои ноги посмотри! Ты что, мать родную пожалеешь? Мы кровные!
— Но это наши деньги! — не выдержала Марина. Голос у нее дрогнул от возмущения. — Мы семь лет копили на свою квартиру! Каждая копейка на счету! Вы не можете просто так…
— Твоя теща старая, ей уже ничего не надо! — вдруг взвизгнула Людмила Петровна, обращаясь уже к Марине. Ее глаза стали колючими. — А я жить хочу! Вы должны помогать! Он мой сын! Он мне обязан!
— Обязан? — прошептала Марина, чувствуя, как по спине бегут мурашки от холодной ярости. — Обязан отдать все, что заработал, чтобы брат купил машину?
— Не смей так говорить! — рявкнул Игорь, вскакивая с кресла. — Это наши семейные дела! Ты здесь кто вообще? Пришла в нашу семью и учишь? Андрей, скажи ей!
Андрей молчал. Он смотрел то на мать, то на брата, то на жену. В его глазах бушевала буря растерянности, вины и страха. Он потер лоб, делая невероятное усилие, чтобы собраться с мыслями.
— Мама, Игорь… Это несправедливо. Мы не можем… Мы с Мариной…
— Значит, так, — перебила его Людмила Петровна ледяным тоном. Она поднялась с кресла, демонстрируя, что разговор окончен. — Совет решил. Премию вы приносите сюда. И часть своих накоплений. Мы будем выбирать новую квартиру. Это окончательно. Ты, Андрей, подумай, кто для тебя важнее: та, что родила и вырастила, или та, что нашептывает.
Она повернулась и вышла в кухню, громко хлопнув дверью.
Игорь снова ухмыльнулся.
— Не переживай, братан. Все утрясется. Зато мать будет тебя благословлять.
Марина больше не могла здесь находиться. Она развернулась и, не глядя ни на кого, вышла в тесную, темную прихожую, натягивая пальто дрожащими руками. За ней молча последовал Андрей. Василий, их отец, так и не поднял глаз с пола.
Они вышли на холодную улицу. Морозный воздух обжег легкие. Молча сели в машину. Молча тронулись.
— Андрей, — тихо сказала Марина, глядя в черное стекло. — Скажи хоть что-нибудь.
Но он молчал, сжимая руль так, что его кости побелели. Его молчание было громче любых слов. И в этой тишине Марина впервые почувствовала не просто обиду, а леденящий душу страх. Страх того, что их крепкий, выстраданный мир может рухнуть в одночасье под натиском этой чудовищной, беспардонной правды, которая ждала их в замызганной родительской гостиной.
Они молча доехали до дома. Молча поднялись на лифте. Молча вошли в свою уютную, теперь казавшуюся чужой, квартиру. Этот гнетущий груз тишины давил на виски. Марина, не включая свет в прихожей, прошла в гостиную и упала на диван, уткнувшись лицом в спинку. За спиной она слышала, как Андрей осторожно вешает куртку, как щелкает выключатель в коридоре, как его шаги приближаются.
Он сел в кресло напротив. В свете уличного фонаря, падавшем из окна, его лицо выглядело серым и изможденным.
— Мариш… — начал он, но голос сорвался.
—Нет, — перебила она, не оборачиваясь. Ей нужно было говорить, иначе этот ком в горле взорвется. — Ты только не говори сейчас, что они «просто заботятся» или что мать «не так поняла». Я все слышала. Я все поняла. Они хотят все. Нашу премию. Наши накопления. Все.
— Они не хотят все, — слабо попытался возразить Андрей. — Они хотят улучшить жилищные условия. Мама действительно с ногами мучается, в пять эталов таскаться…
Марина резко перевернулась и села. В глазах у нее горели слезы гнева.
— И что, Игорю на машину тоже для ее ног? Это для улучшения условий? Андрей, они просто грабят нас! Причем в открытую! И ты… ты стоял и молчал.
— А что я должен был делать? — его голос наконец сорвался, в нем прозвучала отчаянная защита. — Кричать на мать? С братом в драку лезть? Ты сама видела, как они настроены!
— Я видела, как настроена твоя мать! Как твой брат! И видела, что ты даже не попытался нас защитить! Ты смотрел на меня, как будто я чужая, которая влезла в вашу «кровную» семейную склоку!
Андрей закрыл лицо руками, потер глаза. Когда он заговорил снова, в его тоне была усталая, заученная покорность, которая испугала Марину больше, чем гнев.
— Ты не понимаешь, Марина. Для них эта квартира — все. Они там всю жизнь. Мама считает, что мы с Игорем ей обязаны. Она нас одна поднимала, когда отец на двух работах пропадал. Она недоедала, чтобы мы учились… А теперь она старая, больная. И она видит, что у нас все хорошо, а у Игоря…
— А у Игоря никогда ничего не будет! — выкрикнула Марина. — Потому что он бездельник, альфонс и паразит, который умеет только клянчить! И он нашел себе идеальную кормушку — твою мать, которая верит каждому его слову! А теперь они вместе нацелились на нас!
— Не говори так, — пробормотал Андрей. — Он брат.
—Брат? Брат не требует отдать свои кровные деньги просто так! — Марина встала и начала мерить комнату шагами. Ей нужно было двигаться, чтобы не задохнуться. — Давай начистоту. Они хотят продать свою «хрущевку». Пусть продают! На что хватит, на то и купят. При чем тут наши деньги? При том, что им мало. Им нужно больше. И они решили, что мы обязаны им это «больше» обеспечить. Это шантаж, Андрей! Чистой воды шантаж на чувстве вины!
В кармане Андрея завибрировал телефон. Он вздрогнул, достал его, посмотрел на экран. Лицо исказилось гримасой предчувствия. Это была мать.
— Не бери, — тихо, но жестко сказала Марина.
—Я должен. Если не возьму, будет только хуже.
Он нажал на ответ и поднес трубку к уху.
—Алло, мам…
Голос Людмилы Петровны в тишине комнаты был слышен даже Марине — громкий, напористый, без тени той истерики, что была час назад. Теперь это был голос стратега, подводящего итоги.
— Ты доехал? Хорошо. Я так и знала, что она тебе мозги тут запудрит. Слушай меня внимательно, сынок. Мы с Игорем все посчитали. Наша квартира на рынке стоит около трех миллионов. Нам нужно минимум пять на ту, что присмотрели в Новых Соснах. Разница — два. Ваша премия — это двести восемьдесят. Ваши накопления, я знаю, у вас около семисот тысяч лежит без дела. Итого — почти миллион. Еще миллион мы возьмем в ипотеку, а платить будем вместе. Ты нам поможешь. Игорь устроится, будет вносить свою часть.
Марина, застыв на месте, смотрела, как Андрей слушает, и видела, как с каждым словом он как будто уменьшается, сжимается в кресле.
— Мам, откуда ты знаешь про наши накопления? — хрипло спросил он.
—Мелочи! — отмахнулась Людмила Петровна. — Ты же сам как-то обмолвился, что копите. Это не важно. Важно, что это правильное вложение. Мы, родители, в тебя вложили, теперь твоя очередь. А та квартира, которую вы с Мариной хотите, вам еще не скоро светит. Так что не будь эгоистом. Решайся.
— Это… это нужно обдумать, — выдавил Андрей.
—Обдумай. Но быстро. Мы в понедельник едем смотреть ту квартиру. Хочу, чтобы ты был с нами. И деньги к тому времени будь готов перевести. Чтобы мы могли внести задаток.
И она, не попрощавшись, положила трубку.
Андрей опустил телефон на колени и уставился в пустоту. Комната снова погрузилась в тишину, но теперь это была тишина после взрыва.
— Она знает сумму, — прошептала Марина. Она чувствовала себя ограбленной, обнаженной. — Она все про нас знает. Ты ей рассказывал?
— Нет… То есть, я мог… когда-то… в общих чертах… — Он безнадежно махнул рукой. — Не важно. Важно, что они уже все решили.
— Они ничего не решили! — Голос Марины снова сорвался на крик. — Решаем мы! Ты и я! Это наши деньги, наш труд, наши семь лет жизни! Мы отказывали себе во всем, даже в ребенке откладывали, чтобы скопить! И теперь они хотят все это забрать одним махом? Под предлогом «семейного долга»? Андрей, очнись!
Он поднял на нее глаза. И в этих глазах она увидела не решимость, а глубочайший, животный страх. Страх перед матерью. Страх перед скандалом. Страх быть «плохим сыном». И в этот момент Марина с леденящей ясностью осознала, что стоит на краю пропасти. Ее муж, ее опора, тот, с кем она строила общее будущее, уже почти проиграл эту войну, даже не вступив в бой. Он не видел врага в своей семье. Он видел долг.
— Они мне семья, — тихо сказал он, и в этих словах была вся его трагедия.
—А я тебе кто? — спросила Марина, и голос ее вдруг стал пугающе спокойным. — Я твоя семья? Или я просто временная попутчица, пока не пришла команда от «кровной» семьи выложить все на стол?
Она не стала ждать ответа. Она повернулась и ушла в спальню, тихо прикрыв за собой дверь. Опираясь спиной о холодное дерево, она медленно сползла на пол. Из глаз текли беззвучные, горькие слезы. Она слышала, как в гостиной Андрей встал, прошелся, включил телевизор, тут же выключил.
Они лежали в одной постели ночью, отвернувшись друг от друга, разделенные пропастью, которая за один вечер разверзлась между ними. И Марина понимала — это только начало. Завтра будет давление, послезавтра — ультиматум. И она с ужасом спрашивала себя: хватит ли у нее сил одной тянуть его, своего взрослого, сильного мужа, из этой трясины? Или эта трясина засосет их обоих?
Суббота и воскресенье пролетели в тягостном полумолчании. Они разговаривали только о бытовых мелочах — что купить на ужин, не забыть вынести мусор. Главная тема висела в воздухе невысказанным грузом, отравляя каждый миг. Марина видела, как Андрей постоянно проверяет телефон, вздрагивает при каждом звонке, но больше не берет трубку при ней. Он уходил на кухню или на балкон, и оттуда доносились приглушенные, уговаривающие интонации. «Да, мам, я знаю… Я решу… Дай время».
Она пыталась бороться. Вечером в воскресенье, когда Андрей сидел перед телевизором, уставившись в мерцающий экран, не видя его, Марина села рядом. Она положила на стол между ними распечатанный график платежей по ипотеке, который они составляли вместе, свои расчеты.
— Андрей, послушай меня спокойно. Давай просто посчитаем, — начала она, стараясь говорить ровно, без обвинений. — Если мы отдадим им премию и даже половину накоплений, это не просто цифры. Это отложит нашу квартиру минимум на три-четыре года. При наших зарплатах. Учитывая, что цены растут. Мы можем никогда не накопить снова. Мы погрязнем в этой съемной квартире навсегда. А если у нас… если мы захотим ребенка?
Он молча смотрел на график, его пальцы нервно теребили край бумаги.
— А они… они могут взять ипотеку больше. Или купить что-то скромнее. Или Игорь, наконец, может работать, а не строить из себя бизнесмена, — продолжала она, чувствуя, как внутри все сжимается от его молчания. — Мы не обязаны оплачивать их амбиции. Это неправильно.
— Для них это не амбиции, — глухо проговорил он, не поднимая глаз. — Для них это вопрос выживания. Мама говорит, что в той квартире у нее будет лифт, магазин через дорогу… Она так устала, Марин.
— И я устала! — не выдержала она. — Я устала от этого шантажа! Она не просит, она требует! И ты позволяешь это делать! Ты позволяешь им вертеть тобой, как марионеткой! Где ты? Где мой муж, который обещал строить со мной нашу жизнь?
Он резко встал, лицо исказилось от боли и злости.
— А что я должен делать, по-твоему?! Послать родную мать?! Чтобы она по всем родственникам пустила, какой я неблагодарный подлец? Чтобы у нее давление подскочило из-за моей жадности? Ты понимаешь, какое у меня положение?
— Понимаю! — вскрикнула Марина, тоже поднимаясь. — Твое положение — ты трус! Ты боишься их мнения больше, чем разрушить нашу семью! И они это знают! Они играют на твоем чувстве вины, и ты ведешься, как последний…
Она не договорила. Он посмотрел на нее взглядом, полным такой муки и беспомощности, что слова застряли у нее в горле. Он развернулся, схватил куртку и вышел из квартиры, хлопнув дверью.
Больше в тот вечер они не разговаривали.
Утро понедельника началось с ледяного молчания. Андрей собрался на работу, не завтракая. В дверях он обернулся.
— Сегодня я после работы… я заеду к ним. Посмотреть ту квартиру.
—Понятно, — холодно ответила Марина, не отрываясь от чашки с кофе. — Передавай привет.
Как только он ушел, ее холодная решимость сменилась приступом паники. Они его сломят. Сегодня. В их логове, под давлением матери и насмешками Игоря, он согласится. Он уже почти согласился. Она не могла просто сидеть и ждать.
Она была бухгалтером. Ее оружием всегда были цифры, документы, законы. Мысль возникла внезапно, как вспышка. Квартира. Их главный козырь. Они угрожали продажей. Но что, если это не их квартира? Мельком, много лет назад, за праздничным столом, отец Андрея, Василий, что-то бормотал про какие-то документы, оформленные из-за субсидий… Тогда это не заинтересовало никого. Сейчас это могло быть ключом.
Марина набрала номер своей подруги, юриста Натальи.
—Наташ, срочный вопрос. Гипотетически. Если человек много лет назад оформил дарственную на квартиру на сына, но сам продолжает в ней жить, платит за коммуналку, считается ли она его собственностью? Может ли он ее продать?
Наталья, привыкшая к срочным вопросам, ответила мгновенно:
—Гипотетически? Если дарственная зарегистрирована надлежащим образом — квартира принадлежит одаряемому, то есть сыну. Проживание и оплата счетов не отменяют права собственности. Продать ее старики не могут без согласия сына и его подписи. Но нужно видеть документы. Часто в таких семьях бумага может храниться у родителей, а «одаряемый» и не вспомнит о ней. Это классика.
Сердце Марины бешено заколотилось.
—Спасибо, Наташ. Очень гипотетически.
Она положила трубку и стала звонить Андрею. Трубку не брали. Она отправила сообщение: «СРОЧНО. Вспомни, твои родители не оформляли ли на тебя дарственную на их квартиру лет 7-8 назад? Из-за субсидий?»
Ответ пришел только через час, сухой и невнятный: «Было что-то такое. Не помню деталей. Документы у них. Какая разница сейчас?»
Разница была колоссальной. Но она не могла объяснить это в смс. Она писала: «Это ВАЖНО. Не подписывай у них НИЧЕГО. Не давай согласия на продажу. Понял?»
Ответа не последовало.
Весь день Марина металась по квартире, пытаясь работать удаленно, но не могла сосредоточиться. В шесть вечера Андрей написал: «Задерживаюсь. Не жди ужина.»
В девять он еще не вернулся. В полдесятого она услышала ключ в замке. Он вошел, шатаясь от усталости, лицо было серым, глаза пустыми. От него пахло чужим кухонным чадом и безысходностью.
— Ну что? — спросила Марина, застыв в дверном проеме гостиной. — Понравилась квартира? В Новых Соснах?
Он снял куртку, упал в кресло.
—Нормальная квартира. Двушка. Маме понравилось. Нужно вносить задаток.
—И ты внесешь.
—Марина… они уже подобрали покупателей на свою. Быстро нужно.
—Ты перевел им деньги? — ее голос стал тихим и опасным.
Он не ответил. Он просто закрыл глаза. Но этого было достаточно. Она все поняла.
— Сколько?
—Сто сорок… — прошептал он. — Половину премии. Только задаток. Остальное… потом.
В глазах у нее потемнело. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он сделал это. Он тайно, за ее спиной, перевел деньги. Их общие деньги. Деньги на их мечту.
— Как «потом»? — голос ее звучал как будто со стороны. — Наши накопления? Нашу квартиру? Нашу жизнь?
—Я не знаю! — закричал он вдруг, вскакивая. — Не дави на меня! Я разрываюсь! Я должен им помочь!
—Ты должен был помочь НАМ! — ее крик перекрыл его. — Ты предал меня! Ты предал нас! Ты украл у нашей будущей семьи!
Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки.
—Это не кража! Это семья!
—Для меня это кража! — выдохнула она. В глазах не было слез, только жгучая сухость и четкое, холодное понимание. — И знаешь что? Если квартира и правда была оформлена на тебя, то это ты украл у них. Они шантажируют тебя продажей того, что им не принадлежит. И ты, такой правильный сынок, даже не удосужился это проверить.
Он смотрел на нее, не понимая.
—Что ты несешь?
—Дарственная, Андрей! Документ, который дает тебе право собственности! Ты сейчас платишь задаток за новую квартиру, пока твоя мама и брат пытаются продать ТВОЮ старую, не имея на то права! Они тебя обманывают вдвойне!
Он медленно покачал головой, отказываясь верить.
—Это бред. Мама никогда…
—Мама делает все для себя и для Игоря! А ты для нее просто инструмент! И я… — ее голос дрогнул. — Я для тебя, видимо, уже не семья. Если бы была, ты бы советовался. Ты бы боролся за нас. А ты просто сдался.
Она посмотрела на этого человека — своего мужа, любимого, близкого — и не узнала его. Перед ней стоял загнанный, испуганный мальчик, готовый отдать все, лишь бы его не ругали.
— Я не могу, — тихо сказала она. — Я не могу так больше. Я не могу бороться с твоей семьей за тебя. Это твой выбор.
Она повернулась и ушла в спальню. На этот раз она не тихо прикрыла дверь, а закрыла ее на ключ. Звук щелчка прозвучал в тишине квартиры как приговор.
Андрей остался стоять один посреди гостиной, в полной тишине, разрываясь между долгом, который ему навязали, и жизнью, которая ускользала из его рук. А Марина за дверью, прижав ладони к лицу, наконец позволила себе тихо, безнадежно плакать. Война была объявлена. И первый, самый страшный удар нанес не Игорь и не свекровь. Его нанес тот, кому она доверяла больше всего.
Утро началось без слов. Марина провела ночь на краю кровати, почти не сомкнув глаз, и встала раньше будильника. Когда она вышла из спальни, Андрей уже сидел на кухне с чашкой остывшего кофе. Он выглядел так, будто не спал вовсе: опухшие глаза, небрит щетиной. Он бросил на нее быстрый, испуганный взгляд и тут же отвел глаза.
Марина молча прошла мимо, включила чайник, достала хлопья. Воздух в квартире был густым и ледяным, им тяжело было дышать. Она чувствовала каждым нервом его присутствие, его немой вопрос, его вину. Но говорить первой не собиралась. Он перешел границу. Он должен сделать первый шаг, и не с оправданиями, а с действиями.
Чайник выключился с громким щелчком. В тишине он прозвучал как выстрел. Андрей вздрогнул.
— Марина… — его голос был хриплым от бессонницы. — Послушай меня.
Она не обернулась, насыпая хлопья в тарелку.
—Я слушаю.
Он тяжело вздохнул, собираясь с мыслями.
—Я не хотел тебя предавать. Это звучит как оправдание, но… Я просто не знал, что делать. Они на меня давили. Мама плакала, Игорь кричал… Я перевел эти деньги, чтобы просто выиграть время. Чтобы они отстали хоть на немного.
Марина медленно повернулась к нему. Лицо ее было спокойным и холодным, как камень.
—И они отстали?
Он опустил голову.
—Нет. Теперь они требуют остальное. Для полного взноса.
—Конечно, — кивнула Марина с горькой усмешкой. — Дай палец — откусят руку по локоть. Ты что, думал, они скажут спасибо и оставят тебя в покое? Ты для них кошелек, Андрей. Кошелек, который вдруг захотел иметь свое мнение. И они этот кошелек сейчас вытряхивают.
— Я все понимаю! — он ударил ладонью по столу, чашка подпрыгнула. — Но что я могу сделать?! Это мои родители! Если я сейчас все остановлю, мама сляжет с инфарктом! Она мне это прямо сказала!
— И это шантаж, — четко, по слогам произнесла Марина. — Медицинский шантаж. Самый грязный вид. Ты либо отдаешь все, либо становишься убийцей в ее глазах. И ты выбрал первое. Понятно.
Она села напротив него с тарелкой, но есть не стала. Смотрела прямо на него.
—А теперь давай поговорим не о чувствах, а о фактах. О том, что я вчера сказала. Дарственная. Ты помнишь что-нибудь или нет?
Он помялся, потер виски.
—Помню… смутно. Лет восемь назад, может, больше. Тогда были какие-то проблемы, субсидии на коммуналку не давали из-за их пенсий. Кто-то из соседей подсказал схему: оформить квартиру на меня, как на работающего, чтобы доходы считались меньше. Они что-то там оформляли, я подписывал бумаги в МФЦ… Потом все забылось. Квартира как была их, так и осталась. Я никогда не считал ее своей.
— А она твоя, — тихо сказала Марина. — Если дарственная зарегистрирована, то эта квартира — твоя собственность. Твоя мать не может ее продать без твоего согласия и твоей подписи. Все эти разговоры о продаже, о задатках на новую — либо самоуправство, либо обман.
Он смотрел на нее, и в его глазах медленно, с трудом пробивалось понимание. Не эмоциональное, а юридическое. Практическое.
—Но… где эти документы? У них. И они никогда не отдадут их мне.
—Нам не нужны оригиналы, чтобы это проверить, — сказала Марина, и в ее голосе впервые за эти дни прозвучали нотки прежней собранности, деловитости. — Нужно заказать выписку из ЕГРН. Она покажет собственника. Это можно сделать онлайн.
Она встала, принесла ноутбук, открыла сайт Росреестра. Ее пальцы уверенно застучали по клавишам.
—Адрес знаешь?
—Знаю, — глухо отозвался он. Он встал и заглянул ей через плечо, наблюдая, как она заполняет форму. Было странно видеть ее такой — отстраненной, сконцентрированной на деле, когда между ними бушевала война.
Оплатили запрос. Ответ должен был прийти в течение дня.
—И что это даст? — спросил он, возвращаясь на свой стул.
—Это даст нам правду. Если квартира твоя, у нас появляется рычаг. Не для того чтобы их выгнать, боже упаси, — она бросила на него колкий взгляд. — А для того чтобы остановить этот беспредел. Чтобы сказать: «Продать вы ее не можете. Давайте обсуждать реальное положение вещей, а не ваши фантазии за наш счет».
Андрей молчал, переваривая информацию. Борьба на его лице была мучительной. С одной стороны — ясный, законный выход. С другой — скандал, истерика матери, обвинения в черной неблагодарности, которые последуют немедленно.
— Они не пойдут на переговоры, — наконец выдохнул он. — Ты же их знаешь. Для них это будет объявление войны.
—Войну объявили они, — парировала Марина. — Я просто предлагаю сменить тактику. Вместо того чтобы отступать и отдавать территории, защищаться. С помощью закона.
В это время зазвонил его телефон. На экране — «МАМА». Андрей замер, глядя на вибрирующий аппарат, как кролик на удава.
— Не бери, — сказала Марина.
—Я должен…
—Если возьмешь сейчас, ты сломаешься. Ты не готов. Дай нам получить выписку. Дай нам четкие аргументы.
Звонок прекратился. Через минуту пришло сообщение. Андрей прочитал и побледнел.
—Пишет: «Почему не берешь трубку? Деньги нужно переводить сегодня. Покупатели ждут. Если подведешь, я не переживу этого. Игорь сейчас к тебе едет, чтобы все объяснить».
Паника снова накрыла его с головой.
—Игорь едет… Марина, ты не понимаешь, он может…
—Он может что? — ее голос стал стальным. — Устроить скандал? Побить тебя? Позвони в полицию, если будет угрожать. Это твоя квартира. Твое право. Андрей, очнись! Они используют твой страх, чтобы грабить тебя! Пора перестать бояться!
Но он уже не слушал. Он метался по кухне, схватившись за голову.
—Нельзя доводить до такого… Надо просто отдать деньги и закончить это… Мир любой ценой…
—Ценой нашего будущего? — спросила она. В ее голосе не было уже ни злости, ни обиды. Только ледяное, окончательное разочарование. — Хорошо. Делай как знаешь. Я ухожу.
— Куда? — он остановился как вкопанный.
—К маме. Мне нужно… побыть одной. А ты встречайся с Игорем. Отдавай ему остатки наших сбережений. Покупай им квартиру. Стань идеальным сыном.
Она не стала собирать вещи. Накинула пальто, взяла сумку с ноутбуком и кошелек. Со стороны это выглядело как обычный уход на работу. Но они оба понимали — это бегство. Бегство с поля боя, которое он сдал без борьбы.
— Марина, подожди… — он сделал шаг к ней.
—Нет, Андрей. Ждать больше нечего. Ты сделал свой выбор. Я вижу, что для тебя важнее. Только учти, — она остановилась в дверях, не оборачиваясь. — Когда они высосут из тебя все до копейки, а Игорь разобьет свою новую машину, они придут за следующим. И следующее — это уже будет моя зарплата. Моя жизнь. А я не позволю. Лучше уйти сейчас.
Она вышла, тихо прикрыв дверь. На лестничной площадке она прислонилась к холодной стене, давя подступающие слезы. Внизу хлопнула дверь подъезда, послышались грубые, уверенные шаги. Она мельком глянула в пролет между лестницами. Это был Игорь. Он шел наглой, размашистой походкой хозяина, который идет за своим.
Марина затаила дыхание, пока он не прошел мимо ее этажа, не поднялся выше. Звонок в их дверь прозвучал, как похоронный колокол. Она сжала сумку и почти побежала вниз, на улицу, в холодный зимний воздух, который, казалось, мог очистить легкие от ядовитой атмосферы лжи и страха, оставшейся в ее доме.
А в квартире Андрей, услышав звонок, вздрогнул всем телом. Он посмотрел на закрытую входную дверь, за которой стоял его брат, а потом на экран ноутбука, где все еще была открыта страница Росреестра в ожидании ответа. Ему нужно было сделать выбор. Или открыть дверь. Или открыть глаза.
Холодный ветер бил в лицо, но Марина почти не чувствовала его. Она шла быстрым, сбивчивым шагом, не разбирая дороги, просто чтобы увеличить расстояние между собой и тем кошмаром, который остался в стенах их квартиры. Перед глазами стояло лицо Андрея — беспомощное, раздавленное. И лицо Игоря — наглое, победное. Она представляла, как тот сейчас заходит, как начинает давить, кричать, как Андрей, сломленный, достает телефон, чтобы перевести очередную сумму…
Слезы наконец хлынули, горячие и горькие, смешиваясь с колким ветром. Она свернула в тихий двор, прислонилась к холодной стене трансформаторной будки и дала волю отчаянию. Всё рухнуло. Не только планы на квартиру. Рухнула ее вера в него, в их союз, в то, что они — команда. Он предпочел роль послушного сына в своей токсичной семье, роли мужа и защитника в их собственной.
Через полчаса, когда рыдания сменились глухой внутренней дрожью, она достала телефон. Нужно было идти куда-то. На работу она была в отпуске. Оставался один адрес — мамина квартира на другом конце города.
Дорога в метро прошла в тумане. Она сидела, уставившись в стекло вагона, не видя мелькающих за ним огней. В ушах стоял гул. Звонок телефона заставил ее вздрогнуть. Андрей. Она смотрела на подсвеченный экран, пока звонок не прекратился. Через минуту пришло сообщение: «Где ты? Игорь ушел. Пожалуйста, давай поговорим».
Он ушел. Значит, переговоры (или вымогательство) закончились. Она не ответила. У нее не было сил. Сейчас любое общение с ним превратилось бы в новый скандал, в поток взаимных упреков, который только глубже вгонит их в трясину.
Мама, Елена Сергеевна, открыла дверь и сразу всё поняла. Она не стала расспрашивать, просто обняла дочь, помогла снять пальто и повела на кухню.
—Сиди. Сейчас чаю налью крепкого, с медом.
Марина молча опустилась на стул.Знакомый уют кухни, запах домашнего печенья и герань на подоконнике — здесь всё дышало миром и спокойствием, такими контрастными по отношению к ее внутреннему урагану.
—С Андреем? — тихо спросила мама, ставя перед ней чашку.
Марина кивнула,сжав губы, чтобы снова не расплакаться.
—Его семья? — уточнила Елена Сергеевна. Она знала о сложных отношениях с родней Андрея, хотя дочь старалась не обременять ее подробностями.
—Они хотят все забрать, — хрипло проговорила Марина. — Нашу премию, наши накопления. Андрей уже отдал часть. Он… он не может им отказать. Он их боится.
Мама вздохнула, села напротив, взяла ее руки в свои — теплые, узловатые от артрита, но такие надежные.
—Детка, мужчина должен уметь защищать свое гнездо. Даже от родни. Если он этого не может… Ты готова всю жизнь прожить в осаде? Всё отдавать, лишь бы не было скандала?
—Нет, — прошептала Марина. — Я не готова. Но я и уйти не могу. Я его люблю. И ненавижу сейчас за эту слабость.
—Иногда любви недостаточно, — мягко сказала мама. — Нужна еще и воля. Общая воля строить свою жизнь, а не жить по указке со стороны. Подумай, что для тебя важнее: сохранить видимость семьи или сохранить себя?
Пока мама пошла в комнату, чтобы принести плед, Марина осталась одна на кухне. Ее взгляд упал на старую деревянную шкатулку для документов, стоявшую на буфете. Та самая, где хранились их с мамой паспорта, свидетельства, полисы. Вдруг ее осенило. Выписка из ЕГРН! Она ведь заказывала ее со своего личного кабинета, а доступ к нему есть с любого компьютера. Нужно проверить.
Она быстро зашла в почту на телефоне. Среди спама и рассылок искала письмо от Росреестра. Сердце бешено колотилось. Вот оно! Пришло час назад. Она открыла вложение, PDF-файл. Глаза побежали по строчкам, выискивая главное.
Объект недвижимости: квартира.
Адрес:… (точный адрес свекровской «хрущевки»).
Правообладатель: Калинин Андрей Викторович.
Вид права: собственность.
Основание: договор дарения.
Так. Значит, это правда. Квартира принадлежала Андрею. Все эти годы — ему. Его мать и брат пытались продать то, что им не принадлежало. Это был уже не просто семейный конфликт, это было самоуправство, граничащее с мошенничеством. У нее в руках оказалось оружие. Законное, неоспоримое. Но что с ним делать? Показать Андрею? Он и так знал. И это его не остановило.
В рассеянности она открыла один из ящиков старого буфета. Там лежали пачки старых писем, открыток. Ее взгляд машинально скользнул по ним. И вдруг зацепился за конверт с незнакомым почерком. На нем было написано: «Моей дочери, Елене. Прочти, когда станет совсем трудно». Это был почерк ее бабушки, давно умершей.
Марина вытащила пожелтевший листок. Дата стояла двадцатилетней давности.
«Леночка, моя хорошая. Пишу тебе, потому что чувствую — ты на перепутье. Решаешь, прощать ли отцу твоей дочери его слабость и его родню, которая тебя в грош не ставит. Помни мое слово: семья — это те, кто строит с тобой общий дом, а не те, кто этот дом разоряет. Нельзя позволять саранче пожирать твое поле, даже если она зовется «родней». Муж должен быть твоей стеной. Если он стена с дырами — ты всегда будешь на сквозняке и в холоде. Сильная женщина не та, что все терпит. Сильная женщина та, что знает, когда сказать «хватит» и защитить свой очаг. Даже если для этого придется остаться одной. Одинокая печка греет лучше, чем полная семья у разбитого корыта. Береги себя и Маринку. Твоя мама».
Марина читала и не могла оторваться. Словно бабушка, из прошлого, говорила с ней, с сегодняшней Мариной, напрямую. Эти слова попали в самую точку, в самую рану. «Семья — это те, кто строит с тобой общий дом». Андрей перестал строить. Он позволил другим разорять их общее поле. И она… она просто терпела, надеялась, уговаривала. Может, и вправду пора не уговаривать, а защищаться?
В этот момент телефон снова завибрировал. Не Андрей. Неизвестный номер. С предвкушением чего-то плохого, Марина поднесла трубку к уху.
— Алло?
В трубке послышалось ровное,спокойное, леденящее душу дыхание. Потом голос. Голос Людмилы Петровны. Без истерики, без крика. Тихий, размеренный и оттого бесконечно страшный.
— Марина. Ты у своей мамы, я знаю. Умная девочка, надо от греха подальше. Слушай меня внимательно. Ты разрушаешь мою семью. Ты вбиваешь клин между мной и сыном. Это кончится плохо. Для всех. Но хуже всего — для тебя.
Марина замерла, не в силах вымолвить ни слова.
—Андрей наш. Кровь от крови. Он в конце концов всегда выберет родную мать, это закон природы. А ты кто? Сожительница на семь лет. Юбка, которая скоро перестанет нравиться. Ты думаешь, он из-за тебя порвет с нами? Никогда. Он уже делает выбор. Медленно, но верно. Ты только мешаешь и позоришь его своими истериками.
— Что вы хотите? — еле слышно спросила Марина, сжимая телефон так, что пальцы побелели.
—Я хочу, чтобы ты перестала мешать. Уйди красиво. Не забирай у него последнее — уважение к матери. Квартиру ту старую мы, конечно, продадим. Это нужно Игорю на развитие. А вы с Андреем… как-нибудь еще наскребете на свою. Вы молодые. А мне уже недолго осталось, я хочу спокойно дожить свои дни, видя, как дети друг другу помогают. Если ты его действительно любишь — не становись между ним и семьей. Уйди. И тогда, может быть, он будет счастлив.
Голос был настолько убедительным, настолько пропитанным фальшивой заботой и железной волей, что у Марины на миг возникло ощущение собственной неправоты. А потом вспомнилось письмо бабушки. «Саранча». Вот кто звонил. Саранча, которая прикрывается словом «семья».
— Людмила Петровна, — сказала Марина, и ее собственный голос удивил ее твердостью. — Вы не продадите ту квартиру. Она не ваша. Она принадлежит Андрею. У меня на руках выписка из ЕГРН. И если вы попробуете что-то сделать без его ведома, это будет уже не семейный спор, а уголовное дело. Заявление я уже готовлю. И еще одно — на вашего сына Игоря, за угрозы. Вы хотели поговорить по-хорошему? Вот он — хороший разговор. Больше не звоните мне. Все вопросы — через моего адвоката.
Она положила трубку. Руки дрожали, но внутри впервые за много дней появилось нечто похожее на спокойствие. Не на радость, нет. А на холодную, безжалостную ясность. Линия фронта определилась. И она, Марина, только что дала свой первый залп.
Она посмотрела на телефон. Андрей не звонил. Он, наверное, все еще перемалывал в голове то, что сказал ему Игорь. Она открыла их общий чат и написала всего одну строчку, прикрепив файл с выпиской: «Смотри, что они пытались продать. И что ты им уже отдал. Проснись».
Тишина в квартире Андрея после ухода Игоря была оглушительной. Он стоял посреди гостиной, где еще витал запах его брата — дешевый табак и агрессия. Игорь не кричал. Он говорил спокойно, по-деловому, как партнер на переговорах, который просто констатирует факты. Факты были просты: нужны еще деньги. И они должны поступить завтра. Иначе сделка сорвется, задаток сгорит, а мама, конечно, не переживет такого удара. «Ты же не убьешь свою мать, братан?» — и эти слова, сказанные почти с улыбкой, повисли в воздухе тяжелее любых угроз.
Андрей опустился на диван. Он уже почти смирился с мыслью, что придется отдать все. Просто чтобы замолчали. Чтобы эта карусель давления остановилась хоть на мгновение. Он устал. Его воля была смята и выброшена за ненадобностью. Он машинально взял телефон, чтобы проверить баланк своих счетов, и увидел новое сообщение от Марины.
Одно предложение. И файл.
«Смотри, что они пытались продать. И что ты им уже отдал. Проснись.»
Он открыл файл. Выписка из ЕГРН. Четкие, официальные строки. Его ФИО. Слово «СОБСТВЕННОСТЬ». Он читал эти строчки раз, потом другой, потом третий. Его мозг, затуманенный чувством вины и страхом, с трудом воспринимал смысл. Квартира. Та самая «хрущевка», где выросли, где мама до сих пор хранит его школьные грамоты. Она была его. Юридически, по бумаге, заверенной государством. Всё это время.
Сначала пришло не понимание, а новая волна ужаса. Если это его квартира… то мама и Игорь… Они что, солгали ему? Они знали? Они пытались продать его собственность, вынудив его же заплатить за это?
Он вспомнил настойчивость матери: «Подписывай вот тут, сынок, это для субсидий, чтобы нам помогли». Он вспомнил, как она потом забрала все документы: «У меня в порядке лежат, тебе не надо». Он думал, это проявление заботы. А это был расчет.
Звонок телефона вырвал его из оцепенения. Мама. Он смотрел на подсвеченный экран, и палец сам потянулся к кнопке ответа, по старой, въевшейся привычке. Но в последний миг он остановился. Он не мог. Не сейчас. Он впервые не смог заставить себя услышать ее голос. Звонок прекратился. Почти сразу же зазвонил домашний телефон, стационарный, который висел в прихожей. Настойчиво, неумолимо. Он знал, что это она. Она всегда добивалась своего.
Андрей встал и, шатаясь, пошел на кухню. Он налил в стакан воды из-под крана и выпил залпом, пытаясь смочить пересохшее горло. Его взгляд упал на ноутбук Марины, всё еще стоявший на столе. Он открыл крышку. На экране все еще была открыта страница Росреестра. И история браузера. Он щелкнул по ней. Он увидел, что Марина перед уходом искала не только выписку. Она искала: «как оформить запрет на регистрационные действия с квартирой», «образец заявления в полицию о мошенничестве», «семейный юрист консультация».
Его жена не просто плакала и обижалась. Она готовилась к войне. Настоящей, с юридическими последствиями. И она готовилась одна, потому что больше не могла рассчитывать на него.
В прихожей снова зазвонил телефон. И снова. И снова. Это уже было похоже на психологическую атаку. Андрей подошел к аппарату, взял трубку и молча положил ее рядом на тумбочку. Из динамика послышался тонкий, раздраженный голос: «Андрей? Андрей, ты слышишь? Возьми трубку! Что за безобразие!»
Он отвернулся. Звонок на мобильный повторился. Потом пришло сообщение: «Сынок, что случилось? Почему не берешь? Игорь сказал, ты какой-то странный был. Не вздумай слушать ту свою! Она тебе всю душу вывернет! Перезвони немедленно!»
Он сел на пол в прихожей, прислонившись к стене. Две реальности сталкивались в нем лбами. Одна — знакомая, вбитая с детства: мама права, маму нужно слушаться, семья — это главное, а он должен обеспечивать ее благополучие. Другая — новая, жестокая и четкая, как строки в выписке: его использовали. Его обманывали. И этот обман угрожал теперь единственному, что у него было по-настоящему своему — его браку, его женщине.
Он взял мобильный и набрал номер Марины. Трубку не брали. Он попробовал еще раз. И еще. На пятый раз она ответила. Молча.
— Марин… — его голос сорвался. — Я получил. Выписку.
Молчание в трубке было красноречивее любых слов.
—Ты знала? — спросил он глупо.
—Я догадывалась. А теперь знаю точно, — ее голос был ровным, усталым. — И твоя мать тоже знает. Я ей только что сказала. Предупредила, что если они попробуют что-то сделать с твоей квартирой, будет уголовное дело.
— Ты… ты поговорила с мамой? — в его голосе прозвучал неподдельный ужас.
—Да. И знаешь что? Она даже не удивилась. Она просто перешла к новым угрозам. Только более изощренным. Ты для них — не сын, Андрей. Ты ресурс. А я — помеха, которую нужно убрать.
— Не говори так… — пробормотал он.
—А как говорить, Андрей?! — в ее голосе впервые прорвалась боль. — Ты видел файл? Ты понял, что они делают? Они заставляют тебя платить за право продать ТВОЮ ЖЕ СОБСТВЕННОСТЬ! Это как если бы грабитель заставил тебя оплатить себе нож, которым тебя будет резать! Ты это понимаешь?
Он понимал. Теперь понимал. Это понимание было горьким и тошным.
—Что мне делать? — этот вопрос вырвался у него сам собой, вопрос растерянного ребенка.
—Взрослеть, наконец! — ответила Марина, и он услышал, как она сдерживает слезы. — Выбирать. Или ты идешь у них на поводу, отдаешь все наши деньги, подписываешь бумаги о продаже (хотя я этого уже не допущу), и остаешься у разбитого корыта с чувством выполненного долга перед теми, кто тебя обманывал. Или ты начинаешь защищаться. И защищать нас. Хоть раз.
— Я… я боюсь скандала. Мама… её здоровье…
—Её здоровье — ее проблема и ее способ манипулировать тобой! — резко оборвала она. — А твоя проблема сейчас — это твоя распадающаяся жизнь. Я больше не могу жить в этой трехсторонней войне. Или ты со мной, или ты с ними. Третьего не дано. Решай.
Она положила трубку.
Андрей сидел на холодном полу, уставившись в стену. В голове звучали два голоса. Голос матери: «Она тебя бросит, как только деньги кончатся! Мы — твоя кровь!» И голос Марины: «Они тебя обманывали. Они используют тебя».
Он поднялся, подошел к ноутбуку. Открыл еще одну вкладку в браузере. Он вбил в поиск: «психологическая манипуляция в семье», «созависимость с родителями». Он начал читать. Сначала нехотя, потом все быстрее, с жадностью тонущего, который хватается за соломинку. Описанные схемы, примеры, чувства… Он узнавал в них себя. Узнавал свою мать. Узнавал Игоря. Это было как диагноз, поставленный после долгих лет болезни.
Он не был плохим сыном. Он был жертвой. И он же был соучастником в разрушении своей жизни.
Он взял телефон. Взял паузу. И вместо того чтобы звонить матери, он набрал номер своего старого друга, с которым не общался года два, потому что мама считала того «плохим влиянием». Друг работал в охране правопорядка.
— Саня, привет, — сказал Андрей, и его голос дрогнул. — Извини, что сразу к делу. Вот гипотетическая ситуация. Если человек хочет наложить обременение на свою квартиру, чтобы ее не могли продать без его ведома… что для этого нужно?
Пока друг объяснял ему процедуру оформления запрета на регистрационные действия через Росреестр, Андрей лихорадочно записывал всё на клочке бумаги. Это были первые в его жизни самостоятельные, осознанные шаги по защите того, что принадлежало ему по праву. Каждое слово давалось с трудом, сквозь толщу страха и многолетнего чувства вины. Но он делал это.
Закончив разговор, он еще раз посмотрел на выписку, на свое имя. Это была не просто бумага. Это было зеркало, в котором он наконец увидел себя не мальчиком, а мужчиной. Мужчиной, у которого есть собственность, обязательства перед женой и право говорить «нет».
Он не знал, сможет ли он завтра пойти в МФЦ. Не знал, как посмотрит в глаза матери. Не знал, вернется ли Марина. Но он знал, что больше не может молчать и соглашаться. Эта мысль была страшной и одновременно освобождающей. Впервые за много лет он чувствовал не груз долга, а проблеск ответственности. За себя. За свое.
На следующий день Андрей проснулся с ощущением тяжелой, но четкой решимости. Страх никуда не делся. Он сжимал его в груди холодным комом каждый раз, когда мысль касалась разговора с матерью. Но теперь к страху добавилось нечто новое — стыд. Стыд за свою слабость перед Мариной, за украденные у них обоих деньги, за годы слепого повиновения. Этот стыд оказался сильнее страха. Он гнал его вперед.
Он отправился в МФЦ первым делом с утра. Очередь, бледный свет, монотонный голос сотрудницы — все это казалось каким-то сюрреалистичным, далеким от кипевшей в нем бури. Когда его вызвали к окну, он, запинаясь, объяснил, что ему нужно подать заявление на запрет регистрационных действий с объектом недвижимости. Он протянул паспорт и распечатанную выписку из ЕГРН.
— На себя? — уточнила сотрудница, удивленно подняв бровь.
—Да, — твердо сказал Андрей. — Чтобы без моего личного присутствия и согласия никакие сделки были невозможны.
Он подписал заявление, получил на руки расписку о принятии документов. Процесс был запущен. Это был не громкий скандал, а тихая, бюрократическая блокада. Самая надежная. Выйдя из МФЦ, он почувствовал не радость, а глухое опустошение. Он только что поставил юридический барьер между собой и своей семьей. Это было похоже на ампутацию.
Он посмотрел на телефон. От матери — семь пропущенных звонков и три голосовых сообщения. Он не стал их слушать. Вместо этого он написал Марине коротко: «Запрет оформляется. Жди подтверждения». Ответа не последовало. Он и не ждал. Его действия должны были говорить за него теперь.
Тем временем Марина, у мамы, тоже не сидела сложа руки. Получив сообщение от Андрея, она лишь кивнула про себя. Мало оформить запрет. Нужно было создать последствия. Она договорилась о встрече со своей подругой-юристом Натальей уже не для гипотетических консультаций, а для реальных действий.
Они встретились в тихом кафе. Наталья, деловая и собранная, просмотрела выписку из ЕГРН, историю переписки с угрозами от Людмилы Петровны (Марина сделала скриншоты звонка), а также банковскую выписку о переводе 140 тысяч.
— Итак, ситуация, — Наталья отложила очки. — У тебя есть доказательства попытки распорядиться чужой собственностью под угрозой причинения вреда здоровью и шантажом «семейными чувствами». Переведенные деньги можно трактовать как полученные под давлением, есть шанс оспорить и вернуть как неосновательное обогащение. Но это долго. Первое, что нужно сделать прямо сейчас — зафиксировать факт угроз. Ты готова писать заявление в полицию?
Марина сглотнула. Официальное заявление — это уже точка невозврата. Война выходила на государственный уровень.
—На Игоря? Он говорил Андрею, что «недолго до разборок».
—Пока на него. И указать в тексте, что есть основания полагать, что его действия согласованы с матерью, Людмилой Петровной, которая является фактическим подстрекателем. Это заставит их держаться на расстоянии. По крайней мере, Игоря вызовут на беседу. А это, поверь, охлаждающий душ для таких горячих парней.
Марина кивнула. Она была готова. Страх сменился холодной яростью и желанием защитить то, что осталось.
—Давай составим.
Пока они работали над текстом заявления, телефон Марины снова ожил. Звонил Андрей. Она показала экран Наталье.
—Бери, — сказала та. — Это важная часть картины.
Марина ответила.
—Я в городе, — сразу сказал Андрей, без предисловий. Его голос звучал непривычно собранно. — Запрет подан. Документы приняли. Теперь они ничего не смогут сделать. Я… я хотел извиниться. Не словами. Я не знаю, как это исправить. Но я хочу попробовать. Можно… можно мы встретимся? Поговорим?
Марина посмотрела на Наталью. Та сделала утвердительный жест: «Встречайся».
—Хорошо, — сказала Марина. — Но не у нас. И не у мамы. В нейтральном месте. Кафе на Ленина, через час.
—Я буду, — ответил он и, помолчав, добавил: — Спасибо.
Час спустя они сидели друг напротив друга за столиком в углу. Между ними стояли две недопитые чашки кофе, как буферная зона. Андрей выглядел опустошенным, но в его глазах появилась какая-то новая, жесткая искра.
— Мама звонила, — начал он. — Не отвечал. Потом пришла смс от Игоря. «Брат, ты в курсе, что твоя стерва полицией грозится? Мать рыдает, давление. Думай, что делаешь». Я не ответил.
Марина слушала, не перебивая.
—Я понял, что они не испугаются, пока не увидят реальных действий, — продолжал Андрей. — Одного моего «нет» им мало. Они считают, что могут его сломать. Поэтому… — он тяжело вздохнул. — Поэтому я хочу, чтобы ты подала это заявление в полицию. На Игоря. Я готов дать показания. О его угрозах. О давлении.
Марина не ожидала этого. Она смотрела на него, пытаясь найти в его словах следы паники, нерешительности. Их не было. Был только усталый, но твердый выбор.
—Ты уверен? Это будет уже совсем. Они тебе этого не простят.
—Они мне ничего и не прощали, — горько усмехнулся он. — Они мне предъявляли счета за мое рождение и воспитание. Я думал, это долг. А это оказалась пожизненная кабала. Я больше не хочу быть рабом. Даже если это будут называть «плохим сыном». Я хочу быть… просто человеком. Твоим мужем. Если ты еще дашь мне шанс.
В его глазах стояла такая беззащитная, неприкрытая боль и надежда, что у Марины сжалось сердце. Она протянула ему через стол листок — черновик заявления, который они составили с Натальей.
—Мы уже написали. Я как раз собиралась нести.
Он взял листок, внимательно прочитал. Кивнул.
—Все верно. Добавь, что я, Андрей Калинин, готов подтвердить все эти обстоятельства и предоставить историю звонков и переписки.
Это было больше, чем она могла надеяться. Это был не просто шаг, а прыжок через пропасть, которая разделяла его прошлое и возможное будущее.
—Они обрушатся на тебя с новой силой, — тихо предупредила она.
—Пусть, — сказал он. — Теперь у меня есть что защищать. И я научусь это делать.
Они вышли из кафе вместе. Он проводил ее до машины. Уже темнело, в воздухе висела морозная дымка.
—Куда ты? — спросила она.
—К ним, — ответил он. — Пора заканчивать этот спектакль. Лично. Без телефонов.
Марина хотела отговорить его, испугалась, но увидела его лицо и поняла — он должен. Это его битва. Он должен выйти на нее сам.
—Позвони, как только… как только выйдешь оттуда.
—Обязательно.
Он повернулся и пошел к автобусной остановке, высокий и немного сутулый в своем старом пальто. Она смотрела ему вслед, и впервые за много дней в душе шевельнулось нечто, похожее на веру. Не на прощение еще. Но на веру в то, что человек может измениться, когда от него отступает последняя надежда на то, что можно ничего не менять.
Андрей ехал в автобусе и чувствовал, как с каждым остановившимся двигателем, с каждым пролетом напряжение внутри нарастает. Но это было уже не парализующее напряжение страха, а холодная, собранная готовность к бою. Он больше не боялся их разочарования. Он разочаровался в них сам. И это давало неожиданную силу.
Он подошел к двери родной квартиры. Собрался с духом. И позвонил.
Дверь открыл Игорь. Увидев Андрея, его лицо сначала исказилось в знакомой ухмылке торжества, но тут же насторожилось. Андрей стоял слишком прямо, взгляд у него был не растерянный, а собранный и холодный.
— О, братан вернулся в стан! — громко произнес Игорь, отступая и впуская его. — Мам, смотри, кто к нам пожаловал!
Людмила Петровна сидела в своем кресле. Рядом, на табуретке, виднелись тонометр и пузырьки с лекарствами. Спектакль «больной и брошенной матери» был в самом разгаре. Она посмотрела на сына взглядом, полшим укоризны и ожидания покаяния.
— Ну, наконец-то пришел. Думала, совсем родную мать забыл, — начала она дрожащим голосом. — Из-за твоих выходок у меня давление второй день за двести. Чуть коньки не отбросила.
Андрей не стал подходить ближе. Он остался стоять на пороге гостиной. Вдохнул поглубже.
—Мама, я пришел сказать одно. Квартиру вы не продадите. Ни сейчас, ни потом. Я подал в Росреестр заявление на запрет любых регистрационных действий. Без моего личного присутствия и подписи ни одна сделка невозможна.
В комнате повисло гробовое молчание. Лицо Людмилы Петровны медленно менялось. Скорбная маска сползла, обнажив холодное, каменное недоумение, а затем — ярость.
—Что ты сказал? — ее голос утратил всю театральную дрожь, став резким и сиплым.
—Я сказал, что вы не можете распоряжаться моей собственностью. Квартира, как выяснилось, оформлена на меня. Вы это знали. Но все равно решили ее продать, вынудив меня заплатить за это. Это мошенничество.
— Как ты смеешь?! — вскрикнула она, пытаясь подняться с кресла. — Это наша квартира! Мы тут всю жизнь прожили! Это твой долг — обеспечить нас старость! Ты что, из-за этой стервы совсем крыша поехала? Она тебе мозги промыла!
— Марина здесь ни при чем, — ровно ответил Андрей. — Это мое решение. Осознанное. Вы шантажировали меня, манипулировали, обманывали. Вы заставили меня украсть у своей же семьи. Я больше не буду этого делать.
Игорь, до этого молча наблюдавший, шагнул вперед, сжимая кулаки.
—Ты совсем офигел, браток? Матери такие вещи говорить? Да я тебе…
—Ты мне что? — Андрей повернулся к нему, и в его глазах вспыхнула такая холодная решимость, что Игорь невольно замер. — Ударишь? Попробуй. У меня уже написано заявление в полицию на тебя. За угрозы. Его сегодня подали. Жди повестку.
Игорь оторопело заморгал. Его напускная бравада испарилась, сменившись животным страхом человека, который никогда не сталкивался с реальными последствиями.
—Ты… ты что, сдал меня? Родного брата?
—У меня нет брата, который пытается меня ограбить, — сказал Андрей. — И у меня, кажется, нет матери, которая видит во мне только кошелек. У меня есть жена. И я почти потерял ее из-за вас.
Людмила Петровна нашла в себе силы подняться. Она подошла к Андрею вплотную, ее глаза сверкали ненавистью.
—Так. Значит, так. Значит, ты выбрал ее. Эту тунеядку, которая ничего тебе не дала! Предатель! Неблагодарная свинья! Я тебя родила, я тебя кормила, а ты… ты полицией на родную мать?!
—Я не на вас, мама. Я защищаюсь от беспредела. От вас. Больше я денег вам не дам. Ни копейки. Задаток, который я перевел, я верну себе через суд как полученный под давлением. Квартиру я не отдам и не разрешу продать. Живите в ней. Или нет. Это ваше дело. Но мое участие в вашей жизни закончено.
Он произнес это тихо, но так четко, что его слова повисли в воздухе, как ножевые порезы. Он видел, как в глазах матери что-то надломилось. Не любовь, нет. Но уверенность в своей безнаказанности. Она поняла, что рычагов больше нет. Шантаж здоровьем не сработал. Угрозы Игоря обернулись против него. Юридически они были голы.
— Убирайся, — прошипела она, отвернувшись. — Убирайся из моего дома. Ты для меня больше не сын. Ты — никто.
Эти слова, которые он боялся услышать всю жизнь, теперь не вызвали в нем ничего, кроме горечи и странного облегчения.
—Это не ваш дом, мама. Он мой. По закону. Я разрешаю вам здесь жить. Пока. Но это — моя последняя уступка.
Он больше ничего не стал добавлять. Он повернулся и вышел в прихожую. Его отец, Василий, стоял в дверях кухни, бледный, испуганный. Их взгляды встретились. В глазах отца Андрей увидел не осуждение, а глухую, беспомощную жалость — к нему, к себе, ко всему, что произошло. Андрей молча кивнул ему и вышел за дверь, закрыв ее за собой.
На лестничной клетке он прислонился к стене, дрожа всем телом. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и странную, непривычную тишину внутри. С ним больше не спорили внутренние голоса. Он все сказал.
Достал телефон. Позвонил Марине.
—Все, — сказал он, когда она взяла трубку. — Я сказал им все. Заявление… подано?
—Да, час назад, — ответила она. В ее голосе была настороженность. — Как они?
—Предсказуемо. Мама отреклась. Игорь испугался. Отец молчал.
—Ты где?
—Выхожу из подъезда. Можно… можно я приеду? Не домой. К тебе, к маме. Если нельзя, я пойму.
На другом конце провода была пауза.
—Приезжай, — наконец сказала Марина. — Поговорим.
Он приехал через сорок минут. Елена Сергеевна встретила его кивком — ни упреков, ни объятий. Просто дала понять, что он здесь гость, и отвела на кухню, где его ждала Марина.
Они сидели за столом, и между ними снова стояли чашки с недопитым чаем.
—Что теперь? — спросила Марина, глядя на его бледное, осунувшееся лицо.
—Не знаю, — честно признался он. — Я чувствую себя так, будто прошел через пожар. Все выгорело. Но земля… земля очистилась. Теперь можно строить что-то новое. Если захочешь. Если ты дашь мне шанс все начать с чистого листа. Без их участия. Совсем.
— Они не отстанут, — сказала Марина.
—Я знаю. Но теперь я буду отстаивать границы. Юридически. Психологически. Я научился говорить «нет». И я буду его говорить. Всегда. Когда речь будет идти о нас.
Он потянулся через стол и осторожно взял ее руку. Она не отняла ее.
—Я не прошу прощения сразу. Я его не заслужил. Я заслужил только возможность его заслужить. День за днем. Я буду возвращать тебе доверие. И наши деньги. Каждую копейку. Я найду подработку. Я все верну.
Марина смотрела на их сплетенные пальцы, потом подняла на него глаза. В них была усталость, боль, но и проблеск той самой надежды, которая не гаснет даже в самом темном шторме.
—Начинать с чистого листа… не получится, — тихо сказала она. — Лист исписан. Испорчен. Но его можно перевернуть. И писать на другой стороне. Медленно. Осторожно. Буква за буквой.
Это не было «да». Это было «может быть». Но для Андрея, который только что сжег за собой все мосты, это прозвучало как величайшая милость.
За окном совсем стемнело. Где-то в городе его мама рыдала от яроции и бессилия, а брат, вероятно, уже пил, гадая о последствиях полицейской повестки. Где-то лежало в полиции заявление с его фамилией. А здесь, в теплой кухне, пахло чаем и домашним хлебом. Здесь была женщина, которую он чуть не потерял навсегда. И тишина. Не враждебная, а та, что наступает после бури, когда слышно только собственное сердце и тихий, осторожный звук начинающейся новой жизни — хрупкой, как первый лед, но уже своей.
Андрей понял, что самый страшный день в его жизни, возможно, закончился. И самый трудный — только начинался. Но он был готов к нему. Впервые по-настоящему готов.