В эту деревню я переехал не от хорошей жизни, а за тишиной. Врачи сказали: «Или вы меняете климат и нервную работу, или сердце остановится до сорока». Я выбрал первое. Купил добротный пятистенок, обшил вагонкой, провел интернет.
Зима здесь наступала мгновенно. Снег завалил окна по самые наличники, и деревня погрузилась в сонную, ватную тишину.
Соседей у меня было немного. Справа — пустой дачный участок, а слева — старый, почерневший от времени сруб, где жили три сестры. Старухам было лет по восемьдесят, не меньше. Алевтина, Глафира и самая старшая — Марфа.
Они были странные, но безобидные. Всегда в черном, всегда вместе. Я часто видел в их окне тусклый свет керосинки, хотя электричество в деревне было. И звук. Монотонное, тихое жужжание.
Ж-ж-ж-ух. Ж-ж-ж-ух.
Они пряли. День и ночь.
Отношения у нас были добрососедские. Я им то дорожку от снега почищу, то автолавку встречу, хлеба куплю. Они кланялись, улыбались беззубыми ртами и крестили меня вслед сухими, скрюченными пальцами.
Под Новый год, тридцать первого декабря, стук в дверь.
На пороге стоит Марфа. В руках сверток, перевязанный бечевкой.
— С наступающим, соседушка, — шамкает. — Вот, прими подарочек. Мы с сестрами старались, вязали. Зимы нынче лютые, а ты городской, мерзлявый. Носи на здоровье.
Я растрогался. Взял сверток, пригласил на чай, но она отказалась, посеменила обратно в свой темный дом.
Развернул я подарок.
Это был свитер.
Тяжелый, грубой вязки, серого, пепельного цвета. Странная это была шерсть. Не овечья — слишком гладкая, скользкая. И не собачья — нет подшерстка. Нить была длинная, блестящая, с переливами от белого к темно-серому.
От свитера пахло не овчиной, а чем-то сладковатым. Лавандой, нафталином и... сырой землей. Запахом погреба.
Я примерил. Свитер сел как влитой. Он был теплым, даже слишком. Тепло не грело кожу, а словно проникало внутрь, в мышцы. Приятно. Я решил встречать Новый год в нем.
Странности начались ближе к полуночи.
Я сидел перед телевизором, нарезал бутерброды. В доме было жарко, я натопил печь. Но снять свитер не хотелось. Казалось, он меня обнимает.
Вдруг мне стало трудно вздохнуть.
Будто я объелся. Я расстегнул верхнюю пуговицу джинсов. Не помогло. Давление шло на ребра, на грудную клетку.
Я подошел к зеркалу.
Свитер выглядел так же. Но рукава... Рукава стали короче. Манжеты, которые раньше закрывали запястья, теперь поднялись выше косточек.
«Садится», — подумал я. — «Натуральная шерсть, жарко в доме, влажность...»
Я потянул за ворот, чтобы снять его через голову.
Ворот не поддался. Горловина была узкой и жесткой, как хомут. Я дернул сильнее. Нить не растягивалась. Вообще. Она была прочной, как стальной трос.
Я запаниковал. Давление на грудь нарастало. Теперь это было похоже не на объятия, а на крепкий захват борца.
Взял кухонные ножницы. Попробовал подцепить нитку на животе и разрезать.
Крак.
Лезвия ножниц сомкнулись, но нить не перерезали. Она лишь слегка вмялась, а потом спружинила обратно. Я нажал сильнее. Ножницы вывернулись в руке, пластиковая ручка треснула.
Это была не шерсть.
Я поднес рукав к глазам, включив яркий свет. Присмотрелся к структуре нити.
Меня чуть не вырвало.
Это были волосы.
Сплетенные в тугие жгуты, бесконечно длинные, седые человеческие волосы. Местами в вязке виднелись крошечные узелки и... что-то белое. Я ковырнул ногтем. Это был кусочек сухой кожи.
В голове всплыли деревенские байки. «Пряхи». Откуда у них столько материала? Овцы у них нет. Собаки нет. Зато кладбище старое — сразу за их огородом.
Волосы растут и после смерти. Чуть-чуть, но растут. А если уметь их собирать...
ХРРУСТЬ.
Первое ребро треснуло.
Боль пронзила бок. Я охнул, упал на колени. Свитер сжимался. Он не просто садился. Он душил. Это был удав, сплетенный из тысяч мертвых кос. Он выжимал из меня жизнь, чтобы напитать эти сухие, голодные волокна теплом живой крови.
Дышать стало невозможно. Вдох получался коротким, свистящим. Горловина врезалась в кадык.
Я пополз к ящику с инструментами. Нож? Бесполезно, если ножницы не взяли. Болгарка? Я порежу себя раньше, чем эти волосы. Огонь? Я вспыхну как факел, волосы горят мгновенно, я сгорю заживо.
Нужно снять. Нужно распустить.
Вязаные вещи распускаются, если потянуть за правильную нить.
Я судорожно ощупывал нижний край свитера. Пальцы немели, кровообращение нарушилось. Вот!
На левом боку, снизу, торчал маленький хвостик. Узелок, которым старухи закончили вязку.
Я вцепился в него ногтями. Потянул.
Нитка пошла. Туго, со скрипом, похожим на стон, но пошла.
Я вытянул сантиметров десять. Свитер чуть ослабил хватку на поясе.
Но этого мало! Нитка была бесконечной. Чтобы распустить свитер вручную, мне понадобится час. У меня не было часа. У меня были минуты, прежде чем сломаются остальные ребра и легкие проткнет кость.
Я тянул руками, перехватывая скользкий, противный волос. Метр. Два. Куча серой путаницы лежала на полу.
Свитер почувствовал это. Он начал сжиматься быстрее, сопротивляясь. Рукава впились в бицепсы, передавливая вены. Кисти рук начали синеть. Я терял чувствительность пальцев. Если пальцы откажут — я не смогу тянуть.
Нужна скорость. Механическая скорость.
Взгляд упал на открытый кейс с инструментами. Там лежал аккумуляторный шуруповерт. Мощный, профессиональный, с крутящим моментом, способным свернуть голову болту.
Идея вспыхнула в мозгу яркой вспышкой.
Я схватил шуруповерт слабеющей рукой. В патроне было зажато длинное сверло по дереву.
Я намотал свободный конец «пряжи» на сверло. Сделал несколько узлов, затянул их зубами, потому что пальцы уже почти не слушались.
— Ну, давай, сука... — прохрипел я.
Я упер шуруповерт в пол, зажал его коленями (единственное, что еще работало) и нажал на курок.
Вжжжжж!
Шуруповерт взвыл. Сверло начало вращаться.
Нитка натянулась струной.
Свитер дернулся на мне, как живой. Я почувствовал рывок, от которого меня чуть не перевернуло.
Вращение было бешеным. Волос наматывался на сверло, образуя серый кокон.
Вжжж-вжжж!
Свитер начал таять. Ряды вязки распускались с пулеметной скоростью.
Я чувствовал, как нить обжигает кожу, пролетая мимо. Свитер сопротивлялся, он пытался задушить меня напоследок, сжавшись в точку, но механика была сильнее магии. 18 вольт литий-ионной ярости против проклятия старых ведьм.
Низ свитера исчез. Живот освободился. Я смог вдохнуть.
— Еще! Еще! — орал я, вдавливая кнопку до упора.
Комок на сверле стал размером с футбольный мяч. Шуруповерт грелся, пахло горелым пластиком, но он тянул.
Грудь освободилась. Остались рукава и горло.
Рукава распускались, сдирая кожу с моих рук, как наждак.
Последний рывок — горловина. Она сдавила шею так, что в глазах потемнело, но тут же лопнула, рассыпавшись в серую труху.
Я отшвырнул шуруповерт.
На полу, намотанный на сверло, лежал огромный, плотный ком седых волос. Он пульсировал. Он шевелился, пытаясь распутаться, но натяжение было слишком сильным.
Я сидел на полу, голый по пояс, весь в красных полосах и кровоподтеках. Дышал со свистом. Ребро болело адски, но я был жив.
Я посмотрел на окно.
Там, за стеклом, в темноте двора, стояли три фигуры. Три старухи в черном. Они подошли вплотную к моему забору. Их лица были прижаты к штакетнику. Они ждали. Ждали, когда свет в моем доме погаснет навсегда.
Я встал. Взял шуруповерт с намотанным комом.
Вышел на крыльцо.
Старухи замерли. Они увидели меня живым. И увидели свой «подарок», превращенный в тугой, безжизненный шар на инструменте.
Я подошел к забору.
— Забыли кое-что, бабушки! — крикнул я.
Я снял ком волос со сверла. Он был плотным, как камень.
И швырнул его через забор, прямо им под ноги.
Клубок упал на снег. И тут же покатился. Не от ветра. Он покатился к ним.
Волосы, из которых он состоял, принадлежали мертвецам. А мертвецы, видимо, очень не любят, когда их тревожат, вяжут в узлы, а потом насильно распускают.
Клубок подкатился к ногам старшей, Марфы. И вдруг "взорвался", распушившись облаком седой паутины.
Нити метнулись вверх. Они обвили ноги старух.
Я услышал крик. Сухой, трескучий вопль.
Старухи пытались бежать, но их собственные волосы, их пряжа, держала крепче капкана. Клубок опутывал их, связывая вместе, стягивая три тела в один безобразный кокон.
Они упали в снег, барахтаясь в серой пене.
Я развернулся и пошел в дом. Закрыл дверь.
Наутро соседей увезла «Скорая». Говорили, у всех троих — множественные переломы, сильное переохлаждение и странное помрачение рассудка. Санитары ругались, что не могли разрезать какие-то спутанные тряпки на их ногах, пришлось грузить так.
В больнице они и померли, одна за другой, в одну ночь.
А дом их стоит пустой. Только иногда, в ветреную погоду, слышно, как скрипит старая прялка на чердаке. Но я туда не хожу.
Я купил себе хорошую, синтетическую флисовую толстовку. И новый, еще более мощный шуруповерт.
С шерстью я завязал. Натуральное нынче опасно для здоровья.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #деревенскиебайки #проклятие