Вымотавшись за день так, будто не отдыхали, а таскали кирпичи на стройке посреди Сахары, мы уснули без задних ног. Включили всё: все привезённые вентиляторы, найденный Бош, все «комариные фумигаторы» с диковинными китайскими названиями, купленные на Озоне в порыве цивилизованной паники. Уснули под синтетический гул техники и сладковатый запах химии, обещавшей нам ночь без укусов.
Утром, выбравшись из вагончика с ощущением, будто меня всю ночь мягко гладили утюгом, я застала куму на пригорке. Она не стояла — она прыгала. Невысоко, методично, как заводная игрушка, уставившись в экран телефона, который она держала над головой, будто древний жрец, совершающий ритуал вызова духов.
— Может, сеть поймаю, — сказала она в ответ на мой немой вопрос. Лицо её было сосредоточенно-отчаянным. — Билет на самолёт из Астрахани в Москву хочу заказать. Может, дядя Миша отвезёт меня в село? У них же до города автобусы ходят? Хотя бы раз в сутки? А? Ты не знаешь?
— Не-а, — буркнула я, сдерживая жгучее, первобытное желание присоединиться к этим прыжкам, чтобы добавить в корзину билет и на себя. «Всего-то добраться до села, найти автобус, доехать до Астрахани, найти аэропорт…», — лихорадочно соображала я, уже чувству подошвами раскалённый песок гипотетической дороги к свободе.
Но случилось в нашей степной одиссее чудо. Явилась, как десант с Большой земли, подруга с мужем — из Элисты. Люди, закалённые в горниле такого же солнца, для которых сорок градусов — не катастрофа, а фон. Муж её, Стас, был из той породы людей, про которых говорят «родился с удочкой в руках». Можно сказать, потомственный охотник-рыболов, ходячая энциклопедия степных дорог, человек, у которого в багажнике, кажется, помещается вся инфраструктура выживания с комфортом. И супругу свою, Светлану, он к этому делу давно и успешно приобщил.
И вот, будто по мгновению волшебной палочки (или по щелчку открывающегося прицепа), из глубин их автомобиля начали появляться чудеса: моторная лодка, снасти, добротные палатки, огромный шатёр для приёма пищи (чтобы не жариться в душной консервной банке-вагончике), домашняя колбаса, замороженное в вакууме мясо, молоко в бидонах, мешок круп для каш — о которых мы, городские неженки, в панике первых дней и не подумали. Для нас с кумой это было не что иное, как пришествие богов на землю обетованную. Мы смотрели на разворачивающийся лагерь со слезами благодарности в глазах.
С этого момента жизнь наша обрела ритм и смысл. С утра нас ждала свежая, дымящаяся каша и калмыцкий чай с молоком и солью — или просто нормальный, крепко заваренный чай. На завтрак — бутерброды не с колбасой «для похода», а с чем-то невероятно вкусным. На обед — наваристый суп, сваренный на костре. На ужин — мясо с мангала, от которого слюнки текли рекой. А наша подруга Светлана, истинная воительница быта, решала все хозяйственные вопросы с полуоборота, одним взмахом руки наводя порядок в хаосе. У нас внезапно оказалось куча времени.
Надо сказать, день в той степи делился на три четкие части. Утро — с семи до десяти. Короткий, драгоценный промежуток, когда можно жить: дышать, двигаться, что-то делать. Потом, с десяти до восемнадцати, наступала эпоха вампиров. Как метко заметил мой зять, мы прятались от солнца, как нежить. Раскалённый песок шипел, воздух плавился. Любое перемещение осуществлялось перебежками, короткими спринтами от тени к тени, с грацией и выучкой тренированных бойцов.
Но даже в этом режиме мы успевали главное — проводили уйму времени на речке. Купались, любовались её нетронутой гладью и философствующими коровами на противоположном берегу. А днём, запершись в вагончике под гул «Боша», предавались священным ритуалам: воспоминаниям («А помнишь, в девяностые…»), сплетням («А я слышала, что она…») и глубокой, животной релаксации, доступной только в условиях полного отрыва от цивилизации.
Кстати, мылись мы после речки водой из той же речки ,которую моторчик заливал в уличный душ. И случилось чудо: наши городские, убитые шампунями и утюжками волосы вдруг стали шелковистыми, крепкими, будто получили благословение самой природы.
Единственное, что омрачало моё идиллическое существование, — был железный запрет Светланы на одноразовую посуду. Она, как жрица экологичного быта, привезла с собой целый набор керамических тарелок, кружек и столовых приборов.
— Мы же не свиньи, чтобы из пластика жрать, — заявила она, и спорить было бесполезно.
И вот после каждого приёма пищи, глядя на эту керамическую гору и чувствуя, как от горячей воды и моющего средства с меня сходит загар, я с тихой, щемящей тоской поглядывала на коробки с одноразовыми тарелками. На те самые, что лежали нетронутыми, с немым укором глядя на меня: «Под первое блюдо мы, под второе — мы, под салаты — тоже мы… А ты чего? Моешь».
В первый же вечер посиделок, сидя под шатром и лениво наблюдая, как закат растекается по речке малиновым и золотым вареньем, я, наевшись до состояния благодушной комы, спросила:
— Стас, а расскажи что-нибудь. Ты же в степи, небось, всякого насмотрелся.
Стас — мужчина солидный, по профессии — учитель, завуч в техникуме, и от природы — прекрасный рассказчик. Он умеет так завернуть историю, что и дети, и взрослые слушают, разинув рта. Он отхлебнул чаю, задумчиво посмотрел на угли в мангале, и его глаза блеснули в сумерках тем самым огоньком знатока.
— Конечно, видел. Много чего. Вот, к примеру, история у нас на Маныче была. Поселение одно, невеликое. Работы там нет, люди живут своим хозяйством — овцы, коровы. Как водится, есть общий пастух, ему все складчину платят, и он гоняет на выпас всё деревенское стадо разом. И был там один мужик, который завёл себе верблюда.
Он сделал паузу, давая нам оценить экзотичность детали.
— А верблюд, он ведь скотина особенная. Гордая. В отаре с мелкими тварями ходить не станет, у него своя стать. Ходит отдельно, чинно, как прогулочный пароход, с ним проезжающие фотографируются. Ну и пастуху, понятное дело, добавилось головной боли: за всеми уследить надо, и за этим ходячим барханом тоже. Чтобы угнаться, ему выделили лошадь. Молодую, резвую.
Стас улыбнулся, предвкушая кульминацию.
— И вот тут началось. Лошадь эта, к всеобщему изумлению, на дух не переносила верблюда. Видимо, эстетическое чувство у неё было развито. Только пастух направляет её в сторону верблюда — она как вздыбится, как заартачится! Брыкается, фыркает и уносит его, бедолагу, в противоположную сторону. Измучился пастух совсем. Он ведь и верблюда-то домой пригнать должен, а как, если лошадь на него, как на пугало, реагирует?
Он выдержал эффектную паузу, оглядев нашу заинтересованную компанию.
— И кто-то его надоумил. Способ, надо сказать, радикальный. Взял он, надел на лошадь мешок на голову. Ослепил её, значит. Подвёл аккурат, впритык, к этому самому верблюду. Стоят они нос к носу, лошадь, поди, недоумевает. А пастух — раз! — и сдёргивает мешок.
Стас широко улыбнулся, его плечи затряслись от беззвучного смеха.
— Лошадь взглянула на то, что перед ней, — и бряк! Упала замертво. На месте. Сердце, видать, не выдержало такого соседства без предупреждения.
Он расхохотался уже в полный голос, ожидая нашей реакции. Но, встретив вместо смеха наши округлившиеся глаза и застывшие лица, его смех поутих, превратился в недоуменное хихиканье.
— Ну вы чего? Это ж смешно-то как! — попытался он оправдаться, разводя руками. — Лошадь-то была общественная! Не его личная! Он потом ещё очень долго, в наказание, бесплатно всю скотину пас!
В шатре повисла тягостная пауза, нарушаемая только треском углей.
— Лошадь жалко, — тихо и безнадёжно сказала я. — Бедная. Сеанс агрессивной психотерапии… закончился летальным исходом для пациента.
— Да ещё и мужик на большие бабки влетел, — с солидарным кивком добавила кума, смотря в темноту туда, где, по её представлению, должны были бродить души невинно павших общественных лошадей. — Дорогой ценой обошёлся ему этот верблюжий гипноз.
Стас лишь развёл руками, в его взгляде читалось философское принятие: мол, горожане не поймут всей глубины и абсурдной прелести степного быта. А над речкой уже вовсю разлилась звёздная, равнодушная к лошадиным драмам, степная ночь.
Продолжение выйдет завтра.