Была суббота, 13 декабря, я намеревалась встретиться в центре с подругой. Москва, казалось, решила разом отыграться за неделю слякотной оттепели. После плюсовой температуры ударил резкий минус шесть — первый настоящий, колкий мороз этой зимы.
Я надеялась, что холод разгонит людей, но ошиблась ещё в метро. В вагоне было душно от взмыленных тел под распахнутыми пуховиками, пахло потом и пересушенным воздухом подземки. Я не шла — меня несли. Ощущение собственного тела пропало, я стала частью огромной, неуклюжей гусеницы, ползущей к эскалатору. Никакой опоры, только чужие локти. Мы двигались единым организмом, пока эскалатор не выплюнул нас на поверхность.
И тут же — удар ледяного воздуха в лицо. Тело, распаренное духотой, мгновенно сжалось, пытаясь защититься.
На выходе я ослепла. Москва не просто готовилась к празднику — она кричала о нём. Огромная ель, укрытая балдахином из гирлянд, стояла как невеста на свадьбе великанов. Вокруг — пряничные домики, золото, запах корицы. Пройдя арку, я вышла на Красную площадь, и вдруг сквозь гул толпы пробился звук.
Бум. Бум.
Это были не куранты. Я подняла голову и увидела его. На невысокой колокольне храма, зажатого между стенами, стоял звонарь. Он был единственным чёрным пятном в этом океане золотого электричества. Длинная ряса в пол, тёмные колокола, белые стены. Он бил в колокол, и звон этот был чистым, резонирующим в морозном воздухе. Звук отскакивал от снежинок, пытаясь вибрацией сбить, очистить эту сияющую пелену, вернуть реальности резкость. Но огней было слишком много. Звон таял в них, как снег на тёплой ладони.
Мне стало больно от этой красоты. Взгляд зацепился за патрульных в форме, и память предательски, без спроса, швырнула меня за сотни километров отсюда. На тёмную деревенскую дорогу, ведущую к дому моей мамы. Там сейчас тоже ходят люди в форме. Патрулируют. Мама говорит, это стало нормой. Там — темнота и винтовки в чехлах, здесь — огни и пряники. И эти две реальности существуют в одну и ту же секунду.
В ГУМе я нашла подругу. Очередь в Столовую №57 извивалась длинным хвостом. Человек сорок. Они стояли покорно и устало, сжимая в руках шапки, чтобы съесть свой «советский обед». Мы не стали ждать, пошли в «Кофеманию».
Нас посадили почти сразу. Тишина, прохлада, звон приборов. Я открыла специальное новогоднее меню. Плотная бумага, стильный шрифт, лаконичность.
Холодец. 4500 рублей.
Цифры смотрели на меня спокойно, как приговор. Ужин по цене прожиточного минимума. К горлу подкатил ком — то ли вина, то ли тошнота. Живот скрутило. Казалось, если я сейчас не ухмыльнусь, то просто закричу. Как мы научились в этом жить? Как мы едим этот холодец, когда где-то...
Подруга попросила ключ от туалета. Официант с поклоном вынес пластиковую карточку. Пропуск в мир избранных, где можно помыть руки без очереди. Я смотрела на этот пластик с брезгливостью. По дороге от столовой увидела вереницу из десятков людей в платный туалет. У них не было доступа к этой пластиковой карточке. Даже естественные нужды здесь стали привилегией. Всё вокруг блестело иллюзией.
Над нами нависала гигантская надувная игрушка — конь-свистулька. Он был таким огромным, что казался галлюцинацией. Сюрреализм. Сон, в котором ты не можешь проснуться.
И вдруг реальность прорвалась снизу. Под столом, в узком тоннеле между декорациями и оградой, прополз ребёнок. Мальчик лет пяти, в тёмных брюках и водолазке. Он полз на четвереньках, собирая на дорогую одежду всю пыль и грязь, которую не смогли достать уборщицы. Он посмотрел на меня снизу вверх и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Он был грязным. Он был живым. Он единственный здесь не притворялся, что парит над землей. Он полз. А мне вдруг стало легче дышать.
Мы вышли на улицу, оглушенные теплом. Когда мы подходили к метро, под ногами захлюпала каша из реагентов. Сделала шаг — и мир окончательно потерял равновесие.
Ботинок попал на металлический, подмороженный люк. Квадратный, идеально гладкий каток, посреди городской слякоти.
Нога поехала. Я рухнула всем весом, ударившись коленом и боком о железо. Удар выбил воздух из лёгких.
Голову тряхнуло. Перед глазами поплыли круги. Попыталась приподняться и увидела, как ко мне склоняются двое.
Шинели, густые брови, усы.
Два Сталина.
Один чуть повыше, другой пониже, с усами пореже. Они подхватили меня под руки молча. Синхронно, сильно, но бережно. Я висела на их руках, не понимая, в каком времени нахожусь. Сотрясённая голова отказывалась анализировать.
— Надо попробовать походить, — сказал тот, что пониже.
Густой грузинский акцент. Голос звучал низко, заботливо, почти по-отечески.
Я стояла, шатаясь, опираясь на двух «вождей» посреди сверкающей, сражающейся, празднующей Москвы. Боль в колене отрезвляла. Это был финал абсурда. Я искала опору весь день, а нашла её здесь — в руках оживших памятников, покачнувшись на идеально чистом люке.
В голове почему-то всплыла фраза, которую этот человек написал на полях поэмы Горького: «Любовь побеждает смерть».
Странная мысль для этого момента. Но, стоя между двумя Сталиными, я чувствовала, как их руки держат меня, не давая снова упасть в грязь. Может быть, это и есть единственный закон, который работает, когда все остальные отменены: если кто-то падает, его нужно поднять. Даже если это происходит в декорациях сумасшедшего дома.