Аромат дорогого стейка и легкое винное опьянение создавали иллюзию идеального вечера. Яна поправила салфетку на столе, любуясь тем, как пламя свечи отражается в хрустальных бокалах. Пять лет брака. Иногда ей казалось, что они с Андреем нашли свой шаткий, но устойчивый баланс.
— За нас, дорогая, — Андрей чокнулся с ней, его взгляд был мягким, немного рассеянным. — За наш дом.
Она улыбнулась в ответ, но внутри, как всегда, екнуло. Он произнес «наш дом» с такой естественной уверенностью. Он искренне так считал. И она никогда его не поправляла. Зачем? Дарственная на квартиру от бабушки лежала в сейфе, а любовь, доверие и понятие «общее» казались куда важнее бумажек.
В этот момент зазвенел его телефон. Андрей взглянул на экран и расплылся в широкой улыбке.
—Мама! — радостно выдохнул он, нажимая на громкую связь. — Сюрприз? Мы как раз о тебе вспоминали!
Яна натянуто улыбнулась, отхлебнув вина. Тамара Ивановна редко звонила просто так.
— Сыночек, родной! Я у тебя с сюрпризом! — голос свекрови лился из телефона, густой и медовый. — Решила я, наконец, стариковскую жизнь свою поменять. Домик в области продала. Вышло неплохо!
— Поздравляю, мам! — Андрей сиял. — Будешь теперь в столице квартиру присматривать?
Яна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Зачем мне одна-то маяться? — засмеялась Тамара Ивановна. — Решила к вам перебраться. Помогать вам. Молодые еще, сами не управитесь. А я и приготовлю, и приберусь. В большой комнате мне будет отлично, я уже прикинула. Заезжаю в понедельник.
Тишина в столовой стала звонкой и густой. Андрей смотрел на Яну, ища в ее глазах поддержки, одобрения.
— Мам, это… так внезапно, — выдавил он наконец, но в его тоне не было отказа, лишь растерянность.
— Что внезапно, сынок? Я же мать! Где мне быть, как не рядом с единственным сыном? Игорька на время тоже возьму, ему в городе работу искать надо. Не оставлять же его одного. Так, ладно, дела у меня, все обсудим! Целую!
Связь прервалась. Треск свечи вдруг стал очень громким.
— Андрей, — тихо начала Яна, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты только что согласился, чтобы твоя мама и брат поселились у нас. На постоянной основе.
— Не «поселились», Яна, — он потянулся через стол, чтобы взять ее за руку, но она отстранилась. — Мама поживет. Поможет. Ты же всегда жалуешься, что устаешь после работы.
— Я жалеюсь, чтобы ты меня услышал и помог помыть посуду, а не чтобы у нас появилась бесплатная домработница с правом собственности на наше пространство! У нее есть деньги от продажи дома! Пусть снимает!
— Как она одна будет снимать? — удивился Андрей, и в его глазах читалась неподдельная искренность. — Ей же тяжело. А здесь семья, забота. Она нас вырастила, а мы ей откажем? Это же эгоизм!
В этом слове — «эгоизм» — прозвучал весь их скрытый конфликт. Для него семья — это родители, требующие безусловной жертвы. Для нее — они двое, строящие свое гнездо.
— А мое мнение? Наше общее решение? — спросила она, и голос дрогнул.
— Дорогая, ну что ты как чужая? — Он встал и попытался обнять ее. — Мама — это самое родное. Привыкнешь. Она добрая.
Яна молча смотрела в окно на огни города. В ее городе. В ее квартире. Она думала о бабушке, которая отдала ей эту жилплощадь со словами: «Это твой тыл, девочка. Ни от кого не зависящий». Бабушка, кажется, все знала наперед.
— Хорошо, — тихо сказала она, вырываясь из его объятий. — Пусть заезжает.
Андрей облегченно вздохнул, приняв ее капитуляцию за согласие. Он не увидел в ее глазах лед, который только что намерз. Он не понял, что это было не «хорошо», а «ладно. Будет по-вашему. Но ненадолго».
Она взяла со стола свою тарелку, почти нетронутый стейк, и понесла на кухню. Вино в бокале горько пахло уксусом.
— Я так устал, — сказал Андрей, потягиваясь. — Пойду, полежу. Убери тут, ладно?
Дверь в спальню закрылась. Яна стояла у раковины, сжимая холодный край столешницы до побеления костяшек. Из глубины коридора доносился его довольный храп. А в ее голове, четко и ясно, стучала одна-единственная мысль: «Она продала дом. У нее теперь нет обратного пути. И у меня, кажется, тоже».
Она подошла к сейфу, ввела код, достала синюю папку. На самом верху лежал документ — «Договор дарения». Она провела пальцами по печати нотариуса. Эта бумага вдруг перестала быть формальностью. Она стала оружием. Щитом. Единственной реальностью.
В понедельник на пороге стояла не просто свекровь. Стояла Тамара Ивановна с двумя огромными чемоданами и сияющей, победоносной улыбкой. Рядом ежился Игорь с гитарой и спортивной сумкой.
— Ну, вот мы и дома! — объявила Тамара Ивановна, проходя в прихожую без приглашения и осматриваясь с видом полководца, вступающего в покоренную крепость. — Что-то прихожая у вас тесновата, Яночка. Но ничего, освоимся.
Яна молча наблюдала, как Игорь бросает сумку прямо на ее белую пуф-банкетку. Андрей суетился, пытаясь уместить чемоданы.
— Андрюша, покажи-ка мне мою комнату! — сказала свекровь, уже направляясь в сторону самой большой, светлой комнаты, которая служила им с Андреем и спальней, и кабинетом.
— Мам, это наша с Яной комната, — неуверенно попытался возразить Андрей.
— Ну, что вы, как голубки, — замахала на него рукой Тамара Ивановна. — Вам в маленькой уютнее. А мне, старухе, нужен простор и воздух. Да и Игорю где-то ночевать, когда с девушками гулять будет. Он на диване в гостиной. Все логично.
Она обвела комнату оценивающим взглядом, остановив его на семейной фотографии Яны с родителями.
—Эти безделушки надо убрать, — сказала она небрежно. — Пыль собирают.
В тот момент, глядя на ее самодовольную спину, Яна окончательно поняла. Война была объявлена. И закончиться она могла только чьей-то безоговорочной капитуляцией.
Но на чьей стороне закон, она уже знала.
Иллюзия того, что ситуация «рассосется» или «наладится», испарилась к концу первой недели. Квартира перестала быть убежищем. Она превратилась в поле боя, где каждый сантиметр пространства оспаривался с тихим, методичным упорством.
Тамара Ивановна вставала в шесть утра. Стук кастрюль, громкое включение радио на кухне и нарочитый шум пылесоса под самой дверью спальни Яны и Андрея стали новым будильником. Их маленькая комната, куда они переехали после «освобождения» большей, напоминала каюту на тонущем корабле — тесную и забитую их же вещами.
За завтраком царила свекровь.
— Яночка, кофе ты слабо варишь, — констатировала она, делая глоток. — Андрюша с детства любит покрепче. И овсянку без соли? Это же не еда. Мужчине силы нужны.
Яна молча переводила взгляд на мужа. Он уткнулся в телефон, делая вид, что изучает новости, но по напряженным плечам было видно — он слышит.
— Мам, все нормально, — бормотал он иногда, не глядя.
— Нормально-не нормально, я лучше знаю, — отрезала Тамара Ивановна, подкладывая ему дополнительную горбушку хлеба. — Ты у меня всегда худой был.
Игорь жил в ритме ночного хищника. Он мог пропадать на сутки, а потом в три часа ночи явиться с друзьями, громко смеясь и включая в гостиной телевизор. На замечания Яны он лишь крутил пальцем у виска и говорил: «Расслабься, сестренка, живем один раз». Свекровь же бросала на Яну укоризненный взгляд: «Ты что, молодых людей принять не можешь? У тебя брата нет, вот ты и не понимаешь».
Однажды вечером Яна, вернувшись с работы позже обычного, не нашла на полке в ванной свою дорогую уходовую косметику. На ее месте стояли банки с дешевыми кремами и детским тальком.
— Тамара Ивановна, вы не видели мои сыворотки? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Свекровь, щипая на кухне фарш для котлет, обернулась.
—А, это те скляночки? Выбросила. Там сроки годности, я посмотрела, вроде бы истекшие. Да и химия это все. Вот тальком я Игоря в детстве присыпала — лучше всяких твоих кремов.
В глазах потемнело. Это была не просто косметика. Это был подарок от подруги, это были маленькие ритуалы заботы о себе, последние островки личного в этом хаосе.
— Они стоили больших денег. И сроки не истекли, — произнесла Яна, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Ой, какие мы богатые, — фыркнула Тамара Ивановна. — Если есть лишние деньги, лучше на еду для семьи потратить, а не на лицо. И так сойдет.
Андрей, услышав голос вышел из комнаты.
—Что случилось?
— Твоя мать выбросила мои вещи, — коротко сказала Яна, глядя на него в упор, ожидая хоть какой-то реакции, защиты.
Он помялся, взгляд его бегал от разгневанной жены к невозмутимой матери.
—Ну, выбросила и выбросила… Мама наверняка не нарочно. Подумаешь, кремы. Купим новые.
— Новые? — тихо переспросила Яна. В его тоне не было ни капли поддержки. Была лишь усталая просьба не раскачивать лодку.
Кульминация наступила в субботу. Яна решила, наконец, разобрать одну из коробок, которые в спешке задвинули в шкаф. В ней лежали старые альбомы, книги и несколько фарфоровых статуэток ее бабушки — милые безделушки в виде птичек и собачек. Память. Последняя, осязаемая связь с тем теплым, безопасным миром ее детства.
Пока она готовила обед, Тамара Ивановна зашла в маленькую комнату «прибраться». Когда Яна вернулась, коробки на полу не было. Сердце упало.
— Тамара Ивановна! Где коробка, которая тут стояла? — голос сорвался на крик.
Свекровь появилась на пороге, вытирая руки о фартук.
—Успокойся, что ты кричишь как резаная. Эту рухлядь? На балкон вынесла. Мешала. Пылища на ней — чихать будешь. Там эти твои цыплятки керамические… Одна, правда, разбилась, я нечаянно. Ну, ерунда же.
Что-то в Яне оборвалось. Тонкая, едва державшаяся все эти дни нить терпения лопнула с тихим, четким звуком. Она не помнила, как прошла через всю квартиру, распахнула балконную дверь. Коробка стояла в углу, на мокром, грязном полу. Крышка была сломана. Внутри, среди книг с отсыревшими обложками, она увидела осколки фарфоровой горлицы — бабушкиной любимицы.
Она взяла в руки один острый, холодный осколок, потом медленно разжала пальцы. Он упал обратно в коробку, глухо звякнув.
Яна вернулась в гостиную. Андрей и Тамара Ивановна смотрели на нее. Он — с тревогой, она — с вызовом.
— Яна, ну что ты… Это же просто старые вещи, — начал Андрей.
Она посмотрела на него. Не сердито, не истерично. А с какой-то новой, леденящей ясностью.
— Это были вещи моей бабушки, — сказала она очень тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Последнее, что от нее осталось. Тебе это ничего не говорит? Или в твоей семье принято выбрасывать память о других на помойку?
— Как ты со свекровью разговариваешь? — вспыхнула Тамара Ивановна, но в ее голосе впервые прозвучала неуверенность. Она ожидала слез, истерики, но не этой холодной, мертвящей тишины.
— Я разговариваю с человеком, который не уважает ни мой дом, ни мои вещи, ни мою память, — повернулась к ней Яна. — И который забыл, что он здесь гость.
— Гость?! — взревела Тамара Ивановна. — В доме сына я хозяйка! Ты здесь гостья! Примазалась к нему с твоей хрущевкой!
Андрей попытался встать между ними.
—Прекратите! Мама, Яна, хватит!
Но было уже поздно. Красная линия была не просто пересечена. Она была стерта в порошок. Яна посмотрела на мужа, который метался между двумя женщинами, пытаясь не столько разрешить конфликт, сколько заткнуть его, как течь в лодке. И поняла, что ждать помощи неоткуда. Никакой.
Она молча прошла в маленькую комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Дрожь началась где-то внутри, мелкая и неконтролируемая. Но в голове, вопреки всему, мысли прояснялись, выстраиваясь в жесткую, холодную логическую цепь. Так больше продолжаться не может. Одно дело — бытовая неурядица. Другое — война на уничтожение.
Она достала телефон, нашла в контактах имя подруги Кати. Написала коротко: «Кать, срочно нужен юридический совет. По жилищному праву. Можно завтра?»
Ответ пришел почти мгновенно: «Конечно. В два у меня окно. Рассказывай. Только сразу всё».
Яна положила телефон. Сквозь тонкую дверь доносились приглушенные голоса: возмущенный, визгливый — свекрови и приглушенный, оправдывающийся — мужа. Она больше не слушала. Она начала составлять в уме план. Список фактов. Документы, которые нужно проверить. Первый шаг был сделан. Не эмоциональный, а стратегический. Война только начиналась, но теперь у нее появлялась карта местности.
Воскресенье выдалось странно тихим. Тамара Ивановна, явно довольная своим вчерашним триумфом, снизошла до подобия перемирия — готовила на кухне какие-то сложные сырники, напевая под нос. Игорь отсыпался после очередной ночной вылазки. Андрей же метался по квартире, как неприкаянная тень, бросая на Яну виноватые, умоляющие взгляды. Она их игнорировала. Каждое его попытка заговорить — «Давай обсудим…», «Я поговорю с мамой…» — разбивалось о ее ледяное, деловое: «Извини, у меня срочные дела».
Она действительно была занята. Сидя за компьютером в маленькой комнате, она методично собирала цифровой архив. Сканировала договор дарения, свое свидетельство о праве собственности, квитанции об оплате коммунальных услуг за последние годы — исключительно со своего счета. Делала фотографии вещей, перекочевавших на балкон, включая осколки горлицы. Каждый документ, каждый снимок был кирпичиком в стене, которую она возводила между собой и хаосом.
Ровно в два она была в уютном, но строгом офисе своей подруги Кати. Стены, заставленные юридическими томами, и вид на город за окном действовали успокаивающе. Здесь царил другой порядок — четкий и предсказуемый.
— Ну, рассказывай, что у тебя там за апокалипсис домашний, — Катя откинулась в кресле, оценивающе глядя на Яну. Ее взгляд, острый и профессиональный, не обещал cheap sympathy (дешевого сочувствия). Он обещал анализ.
Яна рассказала. Без истерики, почти монотонно, как если бы составляла протокол: незаконное вселение, уничтожение личного имущества, систематическое нарушение покоя, позиция мужа. В конце положила на стол распечатанную копию дарственной.
Катя внимательно просмотрела документ, потом отложила его.
—Собственность твоя. Вне обсуждения. Статья 209 Гражданского кодекса — владение, пользование и распоряжение. Ни муж, ни его мама-папа не имеют ни малейшего права голоса. Это раз. — Она загасила на экране планшета несколько пунктов. — Теперь о «гостях». Они не зарегистрированы. Прописки, то есть регистрации, у них нет. Ты — собственник. Они живут здесь с твоего, пусть и вынужденного, но молчаливого согласия. Это дает им некоторые права на проживание, но не на вселение третьих лиц. Твой деверь с его ночными тусовками — это уже нарушение твоих прав как собственника и правил пользования жилым помещением.
— То есть, я могу выгнать Игоря? — в голосе Яны прозвучала первая нота надежды.
— Можешь. Более того, обязана, если он нарушает твой покой и порядок. Начинать нужно с него — как с самого уязвимого звена. У него нет даже призрачных оснований тут находиться. — Катя сделала паузу, глядя Яне прямо в глаза. — А теперь главный вопрос. Что ты хочешь? Выселить всех, включая мужа, и начать жизнь с чистого листа? Или попытаться спасти брак, выдворив только «гостей»?
Яна молчала, смотря на блики света на столе. Спасти брак? Образ вчерашнего Андрея, беспомощно мирившегося с уничтожением ее памяти, встал перед глазами.
—Я не знаю, — честно призналась она. — Но я знаю, что так больше не может продолжаться ни одного дня. Мне нужно мою территорию назад. Мою физическую и психическую территорию.
— Правильно. Значит, действуем по нарастающей. План минимум — восстановить контроль над своей собственностью. План максимум — определиться с браком уже после. — Катя взяла блокнот. — Слушай стратегию. Первое: официальное предупреждение. Не скандал на кухне, а письменное уведомление для Игоря о необходимости покинуть жилое помещение в разумный срок. Сделай это сегодня. Пусть он и мамаша посмеются, но это будет первый документ в досье. Второе: собирай доказательства нарушений. Шум ночью? Пиши заявление в полицию о нарушении общественного порядка. Необязательно доводить до протокола, но вызов будет зарегистрирован. Третье, и самое важное: поговори с мужем. Не как жена, а как собственник, заключающий договор. Поставь ему ультиматум: или он гарантирует, что его родственники соблюдают твои правила, или ты начинаешь процедуру выселения в судебном порядке. И дай ему прочитать дарственную. Пусть наконец осознает юридический расклад.
— Он скажет, что я свожу счеты, что я разрушаю семью, — тихо сказала Яна.
— А ты спроси его, что разрушало семью все это время: твоя дарственная или наглое поведение его родни при его полном попустительстве, — холодно парировала Катя. — Яна, закон на твоей стороне. Но закон — лишь инструмент. Тебе нужна решимость им воспользоваться. Готова ли ты к тому, что это может стать точкой невозврата?
Яна глубоко вдохнула. В груди было тяжело и пусто одновременно.
—Да. Я готова.
Возвращалась она домой с тяжелой сумкой. В ней лежали распечатанные уведомления, купленный по совету Кати диктофон с функцией записи по движению и новая, странная решимость.
Дома ее ждал «разбор полетов». Андрей замер у окна в гостиной, а Тамара Ивановна, облаченная в новый плюшевый халат, восседала на диване, будто на троне.
— Ну, нагулялась? — начала свекровь, не отрываясь от телевизора. — Оставила семью без обеда, по кабакам шляется.
— У меня были дела, — коротко бросила Яна, направляясь в комнату.
— Андрей, ты слышишь тон? — свекровь драматично вздохнула. — Я вчера, может, погорячилась с той коробкой… Но и отношение! Я ради вас все, а меня здесь как врага какого-то встречают!
Андрей подошел к Яне, блокируя ей путь.
—Яна, нам нужно поговорить. Серьезно. Мама извиняется. Давай все забудем, ладно? Заживем как раньше.
Он пытался взять ее за руки, но она отстранилась, заходя в комнату. Он последовал за ней.
—Как раньше? — она обернулась, и ее спокойный голос прозвучал громче любого крика. — Ты имеешь в виду — как до того, как твоя мать выбросила память о моей бабушке? Или до того, как твой брат превратил гостиную в ночной клуб? Или до того, как я перестала чувствовать себя хозяйкой в собственном доме?
— Они же родные! — вырвалось у него, и в его глазах читалась искренняя боль от непонимания. — Неужели ты не можешь ради меня потерпеть?
В этот момент Яна открыла сумку и достала синюю папку. Вытащила оттуда договор дарения и положила его на комод перед ним.
— Прочитай, Андрей. Внимательно. Не «наша» квартира. Моя. Личная собственность, приобретенная мной до брака по безвозмездной сделке. По закону, она не является совместно нажитым имуществом. Ни на йоту.
Он взял листок, его глаза пробежали по строчкам. Сначала с недоверием, потом с нарастающим изумлением и, наконец, с обидой.
—Ты… ты все это время скрывала? — прошептал он.
— Я не скрывала. Я не считала это важным, потому что любила тебя и считала нас семьей, — голос ее дрогнул, но она взяла себя в руки. — Но сейчас это стало важно. Я больше не могу «терпеть». И я не буду. Завтра я начну действовать по закону, чтобы восстановить порядок в моей квартире. И тебе придется выбрать, на чьей ты стороне. Стороне закона и элементарного уважения ко мне. Или стороны того, кто считает, что можно безнаказанно топтать чужое пространство и память.
Она не стала ждать ответа. Взяв из сумки конверт, она вышла в гостиную, где Игорь как раз потягивался, готовясь к вечерним похождениям.
— Игорь, — обратилась она к нему. Он лениво обернулся. — Это тебе. Официальное уведомление о необходимости освободить занимаемое жилое помещение в течение семи дней. Ты не являешься ни собственником, ни зарегистрированным жильцом, и твое пребывание здесь нарушает мои права.
Игорь взял конверт, глупо ухмыльнулся, заглянул внутрь, прочел и расхохотался.
—Ты чего, офигела совсем? Это мой брат! Я у него в гостях!
— Нет, — холодно возразила Яна. — Ты в гостях у меня. И визит затянулся.
Она повернулась и пошла к себе, оставив в гостиной ошарашенного Игоря, онемевшего Андрея и внезапно онемевшую Тамару Ивановну, в глазах которой впервые, вместо злорадства, мелькнул самый настоящий, животный страх. Она услышала не истерику обиженной невестки. Она услышала голос Собственника. И это звучало куда опаснее.
Тишина, воцарившаяся после вручения уведомления, была звенящей и непрочной, как тонкий лед на луже. Она продлилась ровно до утра следующего дня.
Яна проснулась от ощущения чужого взгляда. На пороге маленькой комнаты стояла Тамара Ивановна. Не разъяренная, не истеричная. Холодная и сосредоточенная.
—Выходи. Надо поговорить, — бросила она и удалилась в гостиную.
Яна неспешно собралась, надела домашний халат. Она знала, что этот разговор неизбежен. Андрея в квартире не было — он, видимо, сбежал на работу пораньше, избегая столкновения. Игорь, похрапывая, спал на раскладном диване в гостиной.
Свекровь сидела за столом, выпрямив спину, сложив руки перед собой. Перед ней лежало то самое уведомление, слегка помятое.
—Объяснись, — сказала она без предисловий. — Что это за цирк?
— Это не цирк, Тамара Ивановна. Это формальность, — спокойно ответила Яна, оставаясь стоять. Она не собиралась садиться за один стол. — Ваш сын Игорь не имеет права проживать в моей квартире без моего согласия. Я это согласие отзываю. У него есть неделя, чтобы съехать.
— Твоей? — свекровь медленно выдохнула, и ее глаза сузились. — Мы здесь одна семья. И в семье так не поступают. Ты что, совсем от рук отбилась? Из-за каких-то старых игрушек?
— Речь не об игрушках. Речь о границах, которые вы постоянно переходите. И о законе, который вы игнорируете.
— Закон? — Тамара Ивановна язвительно усмехнулась. — Ты мне будешь рассказывать про жизнь? Я вырастила двоих сыновей одна! Я законы пострашнее знаю! Ты моего сына в гроб загоняешь своими бумажками! Он ночь не спал, рыдал!
Яна почувствовала знакомый укол вины, но тут же подавила его. Это был классический прием — перевести стрелки, стать жертвой.
—Если Андрей рыдал, то не из-за моих бумаг, а из-за вашего поведения, которое поставило его перед невозможным выбором. Вы сами создали эту ситуацию.
— Я создала? — голос свекрови взвизгнул. — Я приехала помогать! А ты тут цацки свои расставляешь! Квартира, говоришь, твоя? Ну-ну. А кто за ремонт платил? Кто за коммуналку? Андрей вон, кормилец, работает!
Это был ожидаемый ход. Яна мысленно поблагодарила Катю, которая предупредила об этом.
—Все квитанции об оплате ЖКУ за последние пять лет у меня сохранены. Оплата шла с моего личного счета. Ремонт делался до брака, на деньги, оставленные мне бабушкой. У меня есть все чеки и договоры с подрядчиками. Хотите проверить?
Свекровь на секунду опешила. Она явно рассчитывала на смущение и неразбериху.
—Бумажки… — пренебрежительно бросила она, но уверенность в ее голосе дала трещину. — Ты думаешь, бумажки решают все? Ты разрушаешь семью! Все узнают, какая ты жадина и расчетливая дура!
— Пусть узнают, — пожала плечами Яна. — А еще они узнают, как мать, продав свой дом, пытается отобрать квартиру у невестки, и подсаживает на шею сыну-бездельника. Думаете, вашим родственникам в области интересна только ваша версия?
Это был удар ниже пояса, и Яна это осознавала. Но война есть война. Тамара Ивановна побледнела. Ее империя держалась на контроле над информацией и имиджем мудрой, заботливой матери.
—Ты… ты угрожаешь? — прошептала она.
— Я информирую, — поправила ее Яна. — Теперь о правилах. Пока вы здесь находитесь, прошу соблюдать. Ночной тишины — с одиннадцати вечера до семи утра. Гости, включая Игоря, не имеют права оставаться на ночь без моего личного одобрения. Мое личное имущество и пространство — неприкосновенны. Первое же нарушение — и я вызываю полицию. Не для скандала. Для составления протокола, который пойдет в суд о выселении.
Она повернулась и ушла в комнату, оставив свекровь в полной тишине, нарушаемой лишь храпом Игоря. Сердце бешено колотилось, но в голове была ясность. Первый раунд остался за ней.
В тот же день, после работы, она установила маленькую, незаметную камеру с датчиком движения в верхнем углу книжной полки в гостиной. Снимала она только общую зону, не задевая спальных мест — так ей посоветовала Катя, чтобы не нарушать законодательство о неприкосновенности частной жизни. Камера была не столько для сбора компромата, сколько для ее же безопасности. И для доказательств нарушения ночного покоя.
Андрей вернулся поздно. Он выглядел разбитым. Молча поел, молча помыл тарелку. Яна ждала, сидя в комнате с ноутбуком.
Он наконец зашел, прикрыв за собой дверь.
—Мама в шоке. Игорь в ярости. Ты довольна? — спросил он без предисловий.
— Нет, не довольна, — честно ответила она. — Мне неприятно все это. Но я довольна, что наконец-то начала что-то делать, вместо того чтобы молча сгнивать.
— Зачем ты ей эти правила сказала? Как будто она в казарме! — в его голосе прозвучала обида.
— Потому что в нашем общем доме, Андрей, уже давно казарма. Где командует твоя мать, а рядовой Игорь объявил дедовщину. Просто теперь у казармы появился устав. Мой устав. — Она закрыла ноутбук. — Ты прочитал дарственную?
Он кивнул, глядя в пол.
—Да. Почему ты никогда не говорила?
—А зачем? Разве что-то изменилось бы? Ты бы не позволил матери переехать, узнав, что квартира моя?
Он замялся.Этот секундный пробел был красноречивее любых слов.
—Видишь? — тихо сказала Яна. — Поэтому я и говорю с тобой теперь не как обиженная жена, а как собственник, который вынужден защищать свое имущество от захвата. Твой брат должен съехать. Это не обсуждается. А дальше — твой выбор. Остаться со мной и помочь навести порядок, убедив мать уважать мои границы. Или уйти вместе с ней.
— Ты выгоняешь меня? — он поднял на нее глаза, полые от боли.
— Нет, Андрей. Я даю тебе выбор, которого у меня не было, когда твоя мама продала свой дом и въехала к нам. Ты либо мой муж, который должен быть на моей стороне. Либо сын своей матери, который живет по ее правилам. Третьего, увы, не дано.
Он ничего не ответил. Просто вышел, тихо прикрыв дверь.
На следующую ночь Игорь, явно решив проигнорировать все «глупости», привел двух шумных друзей. Музыка, смех, грохот пробок от бутылок. Было около часа ночи.
Яна не стала ругаться. Она просто надела поверх пижамы халат, взяла телефон и вышла в гостиную. Сделала несколько фотографий на телефон — Игорь с бутылкой пива, чужие парни, беспорядок. Все трое замолчали, ухмыляясь.
— Сестренка, присоединяйся к веселью! — крикнул Игорь.
Яна молча набрала номер полиции. И описала ситуацию: в ее квартире, без ее согласия, находятся посторонние лица в ночное время, шумят, нарушают общественный порядок и право на отдых. Она — собственник.
Игорь сначала ржал, но когда она четко продиктовала адрес, смех сник. Через двадцать минут наряд был у двери. Короткий разговор, демонстрация документов на квартиру, фотографий. Полицейские, уставшие от таких семейных разборок, провели беседу. Протокол не составили, но официальное предупреждение Игорю и его гостям вынесли. И посоветовали «решить вопрос мирно».
Когда дверь закрылась за полицией и сконфуженными «гостями», в квартире повисла мертвая тишина. Из большой комнаты не доносилось ни звука. Тамара Ивановна даже не вышла.
Яна вернулась к себе. Андрей лежал, уставившись в потолок.
—Ты вызвала полицию на моего брата? — спросил он в темноте.
—Я вызвала полицию на нарушителей порядка в моем доме, — поправила она. — И это было только начало.
Она отвернулась к стене, чувствуя, как между ними вырастает стена — высокая, холодная и практически непреодолимая. Но за этой стеной она, наконец, могла дышать полной грудью. Пусть это был горький, холодный воздух свободы. Но это был ее воздух. В ее квартире.
Тишина, наступившая после визита полиции, была обманчивой. Она не была мирной. Она была тяжелой, насыщенной, как воздух перед грозой. Прошло несколько дней, и на смену открытой агрессии Тамары Ивановны пришла другая тактика — ледяное, презрительное игнорирование, прерываемое ядовитыми репликами в спину.
Яна жила в режиме осажденной крепости. Она спала с телефоном под подушкой, проверяла камеру в гостиной через приложение. Игорь, получив профилактическую беседу от полиции, стал осторожнее, но не исчез. Он просто теперь тихо силился в телефоне на том же диване, бросая на Яну взгляды, полные немой ненависти.
Андрей превратился в призрака. Он уходил рано утром, возвращался поздно, почти не разговаривал. Между ним и Яной выросла стена из невысказанных обвинений и горьких обид. Он, кажется, искренне не мог понять, как все дошло до полиции и официальных бумаг. Для него это было предательством семьи как понятия.
Однажды вечером, когда Яна мыла посуду, Тамара Ивановна вошла на кухню. Она не начинала скандалить. Она подошла к холодильнику, взяла воду и, обернувшись, сказала с фальшивой, сладковатой жалостью в голосе:
— Я все думаю, Яночка, до чего же ты сама себя довела. Раньше девушка милая была. А сейчас… На мужа полицию натравливаешь, свекровь, как преступницу какую, изводишь. Не дело это. Женщина должна семью беречь, а не рушить. Тебе, наверное, помощи нужно. Может, к врачу сходить? К нервопатологу? Я слышала, у молодых сейчас часто с головой проблемы бывают.
Яна медленно поставила тарелку на сушилку и вытерла руки. Этот ход был более изощренным, чем крик. Это была попытка дискредитировать ее, представить психически неадекватной.
—Спасибо за заботу, Тамара Ивановна. С моей головой и нервами все в порядке. А вот с пониманием юридических норм и личных границ у вас, я вижу, проблемы. Но это лечится. Чтением законов.
Свекровь фыркнула и удалилась, но семя было брошено. Яна заметила, как после этого Андрей смотрел на нее немного иначе — не с обидой, а с настороженным, изучающим взглядом. Матери удалось его заразить сомнением.
Наступили выходные. У Яны созрел план. Нужно было сменить замки. Пока у всех были ключи, ощущения полного контроля не было. Она вызвала мастера на понедельник, приурочив это ко времени, когда Андрей будет на работе, а свекровь, как обычно, уйдет на рынок.
В субботу утром раздался звонок в домофон. Яна подошла. На экране — лицо ее двоюродной тети Люды, которую она не видела несколько лет.
—Яна? Это я, тетя Люда. В районе была, решила навестить!
Яна, удивленная, впустила ее. Тетя Люда, шумная и любопытная, едва переступив порог, начала осматриваться. И тут из большой комнаты, словно по сигналу, выплыла Тамара Ивановна с подносом, на котором стояли чашки и печенье.
— Ой, гости! Здравствуйте, я — Андрея мама! Проходите, проходите в гостиную, не стесняйтесь!
Яна замерла. Это была ловко расставленная ловушка.
Тетя Люда, обрадованная таким радушием, уселась на диван. И началось представление. Тамара Ивановна, притворяясь образцовой, уставшей от забот, но доброй свекровью, лила чай и говорила:
— Мы тут с Яночкой, знаете, немного притерлись… Молодые, им трудно. Я приехала помочь, а она… Нервная очень стала. Нас, стариков, не понимает. И на мужа своего, на моего Андрюшу, кричит, скандалит постоянно. Я уже молчу, что мне пришлось свои последние деньги на еду тратить, а то она все на свои какие-то кремы пускает… Я просто не знаю, что делать. Может, вы, как родственница, поговорите с ней? А то ведь до беды недалеко.
Тетя Люда, воспитанная в старых понятиях о субординации, смотрела на Яну с укором.
—Яночка, как же так? Со свекровью нужно уважительно! Она же мать твоего мужа!
Яна сидела, сжимая в коленях кулаки. Она видела торжествующий блеск в глазах Тамары Ивановны. Объяснять тете Люде про выброшенные вещи, про Игоря и полицию было бессмысленно — она уже поверила в образ несчастной, гонимой свекрови.
— Тетя Люда, здесь не все так просто, — начала она, но тетя ее перебила.
— Что может быть сложного? Женщина должна быть мудрой! Уступить! Мать — она святое! Я вот свекровь до самой смерти на руках носила, и спасибо мне говорила!
В этот момент, словно подтверждая «нервность» Яны, в коридоре неожиданно грохнуло. Все вздрогнули. Оказалось, Игорь, выходя из ванной, «нечаянно» задел и уронил старую этажерку, на которой стояли теперь уже Янины книги. Они с шумом рассыпались по полу.
— Ой, извини, сестренка, не увидел! — крикнул Игорь без тени сожаления.
Тамара Ивановна вздохнула, полная театрального страдания.
—Видите? Постоянно у нас тут что-то бьется, крики, скандалы… Я за сына боюсь.
Тетя Люда ушла через полчаса, совершенно уверенная в том, что ее племянница превратилась в неуравновешенную скандалистку, тиранящую святую женщину-свекровь. Яна проводила ее молча. Когда дверь закрылась, она обернулась к Тамаре Ивановне. Та стояла, сняв маску страдалицы, и смотрела на нее с холодным, безразличным торжеством.
— Что, Яночка, не понравилось, когда правду узнают? — тихо спросила она.
Яна не ответила. Она вернулась в свою комнату, села на кровать и тщательно, хладнокровно проанализировала ситуацию. Атака шла теперь по всем фронтам: психологическому, информационному, юридическому. Свекровь пыталась изолировать ее, выставить сумасшедшей, заручиться «общественным» мнением. Следующим шагом, возможно, была бы попытка признать ее недееспособной или надавить через Андрея на «урегулирование» в ее пользу.
Она открыла приложение с камерой. Запись за сегодняшний день была. Она нашла момент визита тети Люды. Звук был отличный. Были слышны все сладкие, ядовитые речи Тамары Ивановны и ее собственные немногосложные, но спокойные ответы. Это был козырь. Не решающий, но важный.
Вечером Андрей, вернувшись, был мрачнее тучи. Видимо, тетя Люда уже успела дозвониться до его матери, а та, в свою очередь, обработала сына.
—Тетя Люда звонила маме, — сказал он, не глядя на Яну. — Рассказала, какой кошмар у нас тут творится. Что ты свекровь доводишь.
— А она рассказала, что ее свекровь специально пригласила и разыграла перед ней целый спектакль? — спросила Яна, включая ноутбук.
— Опять ты со своими теориями заговора! — взорвался он. — Мама просто побеседовала с родственницей! А ты всегда все в штыки воспринимаешь! Может, и правда, тебе к врачу надо?
Яна подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни злости, ни обиды. Только усталое разочарование.
—Андрей, я дам тебе посмотреть одну запись. И ты сам сделаешь выводы. Только учти — после этого обратного пути не будет. Ты либо окончательно поверишь мне, либо окончательно поверишь ей.
Она повернула к нему ноутбук и запустила запись с камеры. На экране было четко видно, как Тамара Ивановна, с подносом в руках, слащавым голосом начинает свой монолог про «нервную» невестку и свои «последние деньги». Было видно, как падает этажерка, и слышно реплику Игоря. Было видно ее, Яну, сидящую молча, и тетю Люду, кивающую в такт наветам.
Андрей смотрел, и с его лица постепенно сходила краска. Сначала недоверие, потом замешательство, потом — медленное, мучительное прозрение. Он видел не мать-жертву, а расчетливого, холодного манипулятора. Он слышал ту самую «правду», которую она так любила обсуждать.
Когда запись закончилась, он долго молчал, уставившись в черный экран.
—Зачем? — наконец выдохнул он. — Зачем ей это?
— Чтобы отнять квартиру, — просто ответила Яна. — Чтобы представить меня невменяемой. Чтобы получить над тобой и над этим жильем полный контроль. И, судя по всему, это у нее почти получилось.
Она выдержала паузу.
—Завтра утром меняют замки. Ключи будут только у меня и, если захочешь, у тебя. Но это последняя точка возврата для тебя, Андрей. Завтра ты должен решить, на чьей ты стороне. На стороне фактов, закона и женщины, которую ты когда-то любил. Или на стороне лжи, манипуляций и того, кто ради собственной выгоды готов разрушить твою жизнь.
Она встала и взяла ноутбук.
—Поспи с этой мыслью. И с этой записью.
Она вышла, оставив его одного в комнате, наедине с рушащимся мифом о матери и с тяжелым, неотвратимым выбором. Впервые за все время он был по-настоящему один. И это было страшнее любого скандала.
Утро понедельника началось не по свекровьему сценарию. Яна встала чуть свет, пока все спали. Через час должен был прийти мастер. Она тихо собралась на работу, но не ушла, а осталась ждать в маленькой комнате, прислушиваясь к звукам просыпающейся квартиры.
Первой, как всегда, поднялась Тамара Ивановна. Послышался ее привычный утренний кашель, шаги на кухню, стук чайника. Потом заворочался на диване Игорь. Андрея не было слышно — он, видимо, не спал большую часть ночи.
Ровно в девять раздался звонок в домофон. Яна вышла в прихожую. На кухне замерла свекровь, прислушиваясь.
—Кто это в такую рань? — крикнула она.
—Мастер. По вызову, — коротко ответила Яна, открывая дверь.
В квартиру вошел немолодой мужчина с увесистой сумкой инструментов.
—Здравствуйте. Меняли замок, верно? На металлическую дверь.
—Да, вот эта дверь, — кивнула Яна.
В этот момент из кухни выскочила Тамара Ивановна, вытирая руки о фартук.
—Какой еще замок? Кто вам разрешил? Яна, что это такое?
—Я разрешила, — спокойно сказала Яна. — Я меняю замки в своей квартире. Это мое право как собственника.
—Андрей! — завопила свекровь, обращаясь к закрытой двери комнаты. — Андрей, выйди! Твоя жена форменный беспредел устраивает!
Дверь открылась. Андрей вышел. Он выглядел уставшим, постаревшим за ночь. Его взгляд скользнул по матери, потом по Яне, потом по мастеру, который стоял в неловком ожидании.
—Мама, замолчи, — тихо, но очень четко сказал Андрей.
Тамара Ивановна осеклась, как от пощечины. Она не ожидала такого тона.
—Как… как ты говоришь с матерью?
—Я сказал — замолчи, — повторил он, и в его голосе прозвучала сталь, которой Яна не слышала очень давно. Он повернулся к мастеру. — Проходите, делайте свою работу.
Это было молчаливое, но красноречивое решение. Он выбрал сторону. Не с полным сердцем, не без боли, но выбрал.
Пока мастер сверлил, снимал старый замок и устанавливал новый, в квартире царила гробовая тишина. Игорь, насупившись, сидел на диване, уставившись в телефон. Тамара Ивановна стояла на пороге кухни, ее лицо было бледным и невыразительным, лишь глаза горели холодным, беспощадным огнем. Она проиграла этот раунд, и она это понимала.
Через сорок минут мастер закончил работу, вручил Яне три ключа, взял оплату и ушел. Звук закрывающейся двери прозвучал неожиданно громко и окончательно.
Яна повернулась к троим. Она держала в руке два новых блестящих ключа.
—Ключи от новой личинки. Один у меня. Второй… — Она протянула его Андрею. Он медленно взял его, не глядя на мать. — Третьий — запасной, он будет храниться в сейфе. Больше ключей ни у кого нет.
— Значит, мы теперь в заложниках? — срывающимся шепотом произнесла Тамара Ивановна.
—Нет. Вы — гости, которые злоупотребили гостеприимством. У гостей не бывает ключей от чужого дома, — поправила ее Яна. — Это правило номер один. Теперь правило номер два. Игорь, у тебя было семь дней с момента уведомления. Прошло пять. Послезавтра, в среду, к вечеру твои вещи должны быть собраны, а ты должен покинуть квартиру. Если этого не произойдет, в четверг утром я подаю иск в суд о принудительном выселении. Это уже не просьба. Это констатация факта.
Игорь поднял на нее взгляд, полный ненависти.
—Ты вообще кто такая, чтобы меня выгонять? Я у брата в гостях!
—Твой брат, — сказал Андрей, и все взгляды переключились на него. Его голос был ровным, но в нем не было колебаний. — Твой брат живет в квартире своей жены. И я больше не хочу, чтобы ты здесь ночевал и устраивал беспорядок. Мама сказала, что поможет тебе снять комнату на первое время. На деньги от продажи дома.
Это был удар в спину, о котором Тамара Ивановна не подозревала. Она рассчитывала, что Андрей, даже если и сломлен, то будет молчать. Но он не просто согласился с Яной — он публично встал на ее сторону, раскрывая ее финансовую махинацию.
—Что? — выдохнула она. — Андрей, как ты можешь…
—Я могу, мама. Я видел запись. Я слышал, что ты говорила тете Люде. Про «последние деньги». У тебя есть деньги. И ты найдешь, куда приткнуть Игоря. Или он, в тридцать два года, наконец, сам найдет работу и жилье.
Он повернулся и пошел в комнату, хлопнув дверью. Его отступление было тактическим — он сделал самое тяжелое, приняв решение и озвучив его, а дальше предоставил Яне действовать.
Игорь, рыча от бессильной злости, пнул ногой ножку дивана и заперся в ванной. Тамара Ивановна осталась одна посреди гостиной, лицом к лицу с Яной. Маска окончательно спала. В ее взгляде не было ни слащавости, ни жертвенности. Только голая, неприкрытая злоба.
—Довольна? Расколола семью. Выставила меня и сына нищими. Ты думаешь, это конец? — прошипела она так тихо, что слова едва долетели до Яны.
—Я думаю, что это начало. Наведение порядка, — так же тихо ответила Яна. — И да, я довольна.
Она прошла в свою комнату, собрала вещи для работы. Когда выходила из квартиры, свекровь все так же стояла посреди гостиной, неподвижная, как статуя, уставившись в одну точку на полу. Эта тишина была страшнее любых криков.
Весь день на работе Яна ловила себя на том, что постоянно проверяет телефон — нет ли уведомлений от камеры. Было чувство, будто оставила тлеющий фитиль рядом с пороховой бочкой.
Она вернулась домой около семи. Андрей был уже дома, сидел на кухне с чаем. Он молча кивнул ей. Игоря не было. Тамара Ивановна, по словам Андрея, ушла с утра «по делам» и не возвращалась.
Вечер прошел в тягостном, но спокойном молчании. Впервые за много недель никто не хлопал дверьми, не гремел посудой, не вел ядовитых разговоров. Это была не мирная тишина, а затишье перед бурей.
Перед сном Яна, как обычно, проверила запись с камеры. На ней было видно, как Тамара Ивановна, после ухода всех, подошла к двери и долго, внимательно рассматривала новый замок, пробуя пальцем щель между дверью и косяком. Потом она подошла к окну в гостиной, выходящему на небольшой балкон, и так же внимательно его осмотрела, проверяя ручку. Это были не бесцельные действия. Это была разведка. Оценка слабых мест новой «крепости».
Яна сохранила этот фрагмент записи. Она поняла, что физическое изменение замка — лишь первый шаг. Для человека, который считает себя ограбленным и униженным, стены и замки — не преграда, а вызов. И Тамара Ивановна этот вызов, судя по всему, приняла.
Она показала запись Андрею. Он молча посмотрел и тяжело вздохнул.
—Она не сдастся просто так. Ты это понимаешь?
—Понимаю, — кивнула Яна. — Но теперь у нас есть стены. И закон. А у нее — только злость и ощущение украденной, как она считает, победы. Это делает ее опасной, но предсказуемой. Она будет атаковать. И нам нужно быть готовыми.
Они легли спать, разделенные сантиметрами и целой пропастью пережитого. Но впервые за долгое время они лежали не как враги по разные стороны баррикады, а как союзники в одной осажденной крепости. Хрупкий, шаткий союз, скрепленный не любовью, а необходимостью и общей угрозой. Но это было уже что-то. Это была точка опоры.
Среда прошла в зловещем спокойствии. Игорь, хмурый и неразговорчивый, действительно начал сгребать свои разбросанные вещи в спортивную сумку и картонную коробку. Он делал это с демонстративной медлительностью, словно надеясь, что его остановят. Но никто не останавливал. Тамара Ивановна почти не выходила из своей — бывшей Яниной и Андреевой — комнаты. Андрей ушел на работу, избегая глаз брата.
Яна работала из дома, оставаясь в маленькой комнате с прикрытой дверью. Она слышала каждый шорох, каждый шаг. Инстинкт подсказывал, что эта тишина — наигранная. Как и обещала Катя, сегодня должен был прийти заказное письмо для Тамары Ивановны — официальное уведомление о необходимости освободить жилое помещение, как лицу, не имеющему права проживания, с копией для Яны. Это был следующий, решающий шаг перед судом.
Почтальон позвонил в дверь около четырех дня. Яна вышла и приняла два конверта. Один — на имя Тамары Ивановны Петровой. Второй — на ее имя. Она спокойно положила свой экземпляр на полку в прихожей, а второй протянула свекрови, которая как раз вышла из комнаты, привлеченная звонком.
— Вам заказное письмо, — сказала Яна нейтрально.
Тамара Ивановна взяла конверт, взвесила его в руке, прочла обратный адрес — юридическая консультация. Ее лицо ничего не выразило. Она молча вернулась к себе, даже не вскрыв конверт. Она и так все понимала.
К вечеру Игорь, наконец, заявил, что уходит «к другу». Он швырнул сумку на плечо, пнул коробку к двери и, глядя на Андрея, который только что вернулся, бросил:
—Поздравляю, брат. Ты окончательно стал подкаблучником. Живи теперь в своем курятнике.
Андрей не ответил. Он просто отвел взгляд. Игорь хлопнул дверью. В квартире стало на одного человека меньше, но напряжение не спало. Оно сгустилось, сконцентрировавшись теперь вокруг одной-единственной фигуры — Тамары Ивановны.
Четверг. Утро. Яна собиралась выходить по делам — нужно было занести документы адвокату для подготовки иска, если письмо не возымеет действия. Она стояла в прихожей, надевала куртку. Андрей был на кухне, пил кофе.
Из комнаты вышла Тамара Ивановна. Она была одета, казалось, собиралась куда-то. Она прошла на кухню, к раковине, будто чтобы налить воды. Яна уже взялась за ручку двери, как вдруг услышала за спиной громкий, неестественный шум — грохот, звон разбивающейся чашки и приглушенный стон.
Она обернулась. Андрей уже бежал из кухни в коридор.
На полу у раковины, в неестественной позе, лежала Тамара Ивановна. Рядом валялись осколки кружки. Она стонала, держась за бок.
—Ой-ой-ой… Ногу подвернула… Ой, ребра, кажется…
Андрей бросился к ней, опустился на колени.
—Мама! Что случилось?
—Она… она меня… — зашептала свекровь, с большим трудом поворачивая голову в сторону Яны, замершей в дверном проеме. — Толкнула… Не пускала… на выходе…
Яна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Все стало происходить в замедленной съемке. Она видела испуганное, потерянное лицо Андрея, поднимающееся к ней. Видела притворную гримасу боли на лице его матери. И понимала — это та самая «грязная бомба», которую она так боялась.
— Яна, что ты наделала?! — крикнул Андрей, и в его голосе была паника и снова то самое, давнее недоверие.
— Я ничего не делала, — сказала она, и ее собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Она упала сама.
— Самой мне падать? Зачем? — простонала Тамара Ивановна, корчась от «боли». — Я на почту шла… ответ на твое письмо отправить… А она как начала кричать: «Убирайся вон!»… и толкнула…
— Врешь, — отрезала Яна, но внутри все похолодело. Это был идеальный ход. Свидетельства — только они трое. Слово матери против слова невестки. Свекровь — пожилая женщина, якобы пострадавшая от молодой и «нервной». Картина для полиции и, возможно, суда — идеальная.
— Я вызываю скорую! — сказал Андрей, хватаясь за телефон.
—И полицию, — слабо добавила Тамара Ивановна, закрывая глаза. — Нанесение телесных… Пусть протокол составят…
Яна не стала ничего говорить. Она медленно сняла куртку, повесила ее на крючок и прошла в маленькую комнату. Взяла ноутбук, открыла программу для просмотра записей с камеры. Она установила ее в гостиной, но угол обзора захватывал часть коридора, ведущего на кухню. Могла ли камера зафиксировать момент у раковины? Вряд ли, раковина была в глухом углу, невидимом для объектива. Но она могла зафиксировать самое главное — звук. И отсутствие конфликта до падения.
Она нашла запись с сегодняшнего утра, с отметкой времени десять минут назад. Нажала воспроизведение. На экране была видна пустая гостиная и часть коридора. Были слышны звуки: ее шаги в прихожей, звяканье ключей. Потом — шаги Тамары Ивановны, идущие из комнаты на кухню. Тишина. Никаких криков, никаких raised voices. Только через минуту — приглушенный вопрос Тамары Ивановны: «Ты выходишь?» — обращенный, видимо, к ней. И ее собственный, спокойный ответ: «Да». Потом — пауза в несколько секунд. И затем — явственно слышимый, резкий звук падения, звон разбитой посуды и немедленный, театральный стон.
Никакой ссоры. Никакого «толкнула». Было тихо, и потом — падение.
Яна взяла ноутбук и вышла обратно в коридор. Андрей, бледный, стоял над матерью, которая продолжала тихо постанывать. Скорая и полиция были уже в пути.
—Андрей, — позвала она.
Он обернулся, и в его взгляде читался ужас перед тем, что, как он думал, она совершила.
—Посмотри, — она протянула ему ноутбук, поставив запись на повтор. — Включи звук.
Он взял ноутбук, недоуменно взглянул на экран, затем прислушался. Его лицо менялось по мере того, как разворачивалась аудиодорожка. Сначала растерянность, потом концентрация, потом — медленное, леденящее понимание. Он услышал то, что слышала она: тишину перед падением. Полное отсутствие конфликта.
Он опустил ноутбук и посмотрел на мать. Она, уловив изменение в его атмосфере, приоткрыла глаза.
—Сынок… больно…
—Мама, — его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Ты только что сказала, что Яна тебя толкнула после ссоры. Я только что слышал запись. Никакой ссоры не было. Была тишина. А потом ты упала.
Глаза Тамары Ивановны на секунду округлились от чистого, животного страха. Страха разоблачения. Но она была актрисой до конца.
—Что… что за запись? Она что, еще и подслушивает нас? Это незаконно! Это провокация! Я… я от боли не помню… Может, не толкала… но орала, точно орала! Отобрала у меня все, выгнала… Сердце прихватило, вот и упала… из-за нее!
Но было уже поздно. Щель в ее истории была обнаружена. Андрей видел это. Прозрение было окончательным и бесповоротным.
В этот момент раздался звонок в дверь. Прибыла скорая помощь и наряд полиции одновременно.
Пока медики осматривали Тамару Ивановну (перелома не было, лишь, по их словам, «небольшой ушиб, который не мог причинить такой сильной боли»), полицейские опрашивали всех.
Яна спокойно рассказала свою версию, сослалась на конфликт из-за жилья, показала уведомление, пришедшее накануне. Тамара Ивановна, увидев, что сын больше не поддерживает ее, перешла на версию про «сердце» и «моральное давление». Но ее дрожащие руки и путаница в показаниях были очевидны.
Тогда Яна отдала полицейским ноутбук с записью. Они прослушали ее на месте. Обменялись красноречивыми взглядами. Офицер, старший по званию, вздохнул и обратился к Тамаре Ивановне:
—Гражданка, согласно аудиозаписи, факта насилия или даже конфликта перед падением не установлено. Ваши заявления опровергаются объективными данными. Более того, ложный вызов и заведомо ложный донос о преступлении являются административным, а в некоторых случаях и уголовным правонарушением.
Слово «донос» повисло в воздухе тяжелым, окончательным приговором.
Тамара Ивановна побледнела еще больше. Она не ожидала, что ее спектакль будет так быстро и беспощадно разоблачен техническими средствами.
—Я… я не доносила… мне стало плохо…
—Вам требуется госпитализация? — спросил медик.
—Нет… — прошептала она, понимая, что дальнейшая игра бесполезна.
Полицейские составили протокол об инциденте, подробно зафиксировав показания и наличие аудиозаписи. Они рекомендовали «разрешить гражданский спор в установленном законом порядке» и предупредили Тамару Ивановну о недопустимости ложных заявлений.
Когда все уехали, в квартире остались трое. Но теперь это были уже не семья, не хозяева и гостья, а три одинких человека, разделенные пропастью лжи и предательства.
Тамара Ивановна, не глядя ни на кого, поднялась с пола без посторонней помощи и, прямая как палка, ушла в свою комнату, закрыв дверь.
Андрей стоял посреди коридора, смотря на ладонь, в которой все еще сжимал новый ключ от квартиры. Потом он поднял глаза на Яну. В них не было ни злости, ни любви. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и стыд.
—Прости, — тихо сказал он. — Я… я снова в нее поверил. Хотя уже знал, на что она способна.
— Да, — так же тихо ответила Яна. — Ты поверил. И это, наверное, самое страшное во всей этой истории. Для нас обоих.
Она поняла, что битва за квартиру, по сути, выиграна. Инсценировка провалилась, закон был на ее стороне, моральное превосходство — тоже. Но война за их брак, за то доверие, что когда-то было между ними, возможно, только что закончилась безоговорочным поражением. И победителей в ней не было.
После того утра ничто уже не могло стать прежним. Тамара Ивановна заперлась в своей комнате, выходя только в туалет и на кухню за чаем, избегая любых пересечений со взглядами. Ее поражение было тотальным и молчаливым. Игорь исчез, оставив в прихожей лишь зияющее пустое место от его грязных кроссовок.
Атмосфера в квартире напоминала больничную палату после тяжелой операции. Воздух был стерильно-чист от криков, но дышалось с трудом. Яна и Андрей существовали параллельно, их маршруты по квартире тщательно выверены, чтобы не сталкиваться. Когда это было неизбежно — утром в ванной или вечером на кухне, — они молчали или обменивались короткими, необходимыми фразами: «Передай, пожалуйста, соль». «Счет за электричество пришел».
Прошла неделя. За это время Яна встретилась с Катей, которая, ознакомившись с протоколом полиции и аудиозаписью, лишь хмыкнула: «Классика. Теперь она юридически уязвима. Суд при рассмотрении иска о выселении примет это во внимание как злоупотребление правом проживания». Иск был готов к подаче, но Яна медлила. Ждала чего-то.
Она ждала, пожалуй, разговора. Последнего. Того, который должен был поставить точку.
Он случился в воскресенье. Андрей вышел на кухню, где Яна пила кофе. Он сел напротив, положил перед собой на стол тот самый ключ — блестящий, непочатый.
—Я съезжу, — тихо сказал он, не глядя на нее.
Она не спросила «куда». Это было неважно. К другу, в отель, на съемную квартиру.
—Хорошо, — так же тихо ответила она.
Он взял кружку, поставил ее, снова убрал руку.
—Я не могу больше здесь находиться. Каждый угол… каждый звук. Я вижу ее лицо в тот момент, когда она поняла, что я раскусил ее ложь. И вижу твое лицо, когда ты поняла, что я снова в эту ложь поверил. — Он наконец поднял на нее глаза. Они были сухими и очень уставшими. — Я не могу это вынести.
— Я понимаю, — сказала Яна, и это была правда. Она тоже не могла вынести постоянного напоминания о его слабости, о своем одиночестве в этой войне.
— Мама уедет на следующей неделе, — продолжил он. — Сняла комнату в том же районе, где и Игорь. На деньги от дома. Их, оказывается, хватило. — Он горько усмехнулся. — Она уже собирает вещи. Без скандалов. Просто собирает. Ты победила, Яна.
Это слово — «победила» — прозвучало как приговор.
—Я не хотела побеждать, Андрей. Я хотела защитить свой дом. И нас. Нас с тобой. Но оказалось, что тебя нужно было защищать не от них, а от самого себя. От твоего нежелания видеть правду. От твоей веры в то, что любовь к матери означает согласие со всем, что она делает.
Он кивнул, сжав кулаки на столе.
—Я знаю. И в этом моя вина. Самая главная. Я пытался быть и сыном, и мужем, но в итоге предал и тебя, и… в каком-то смысле, даже ее. Потому что позволил ей превратиться в этого… монстра жадности и манипуляций. Если бы я сразу сказал твердое «нет», когда она позвонила тогда, в день нашей годовщины… Все было бы иначе.
Было больно это слышать. Потому что это была правда. Горькая, неоспоримая правда.
—Да, — выдохнула Яна. — Было бы.
Он долго молчал, глядя в окно на серое осеннее небо.
—Что будем делать? — спросил он наконец, и в его голосе не было надежды, лишь практический вопрос.
Яна отпила холодный кофе. Говорить было тяжело, каждое слово приходилось вытаскивать из глубин, где еще теплилась боль.
—Я думаю, нам нужно развестись, Андрей.
Он не вздрогнул, не стал протестовать. Он просто снова кивнул, как будто ждал этого.
—Да. Думаю, что да. Ты не сможешь уважать меня после этого. А я… я не смогу жить с человеком, которого не уважаю. И с которым меня больше ничего не связывает, кроме общей жилплощади и плохих воспоминаний.
— Квартира твоя, — быстро сказал он, как будто боялся, что она подумает иначе. — Я никаких претензий не имею. Даже если бы имел, по закону ничего не светит. Мама мне это в последние дни доходчиво объяснила, пытаясь найти хоть какую-то лазейку. — Он снова горько усмехнулся. — Все, что нажито мной — машина, мои сбережения — это мое. Так и разделим.
— Согласна, — сказала Яна. Ей было странно, что этот самый страшный в жизни разговор происходит так буднично, за кухонным столом. Не было слез, не было истерик. Была лишь усталая, окончательная ясность. — Я сохраню твою прописку на время, пока не найдешь новое жилье для регистрации. Чтобы у тебя не было проблем.
— Спасибо, — он искренне удивился этой неожиданной щепетильности. — Я… я постараюсь быстро.
Он поднялся, взял свой ключ со стола, подержал его в ладони, а потом положил обратно, перед ней.
—Оставлю. Он мне… не нужен. Буду забирать вещи, когда тебя будет дома.
Он вышел из-за стола и остановился, глядя на нее. И в этот момент Яна увидела в его глазах не слабость, а бесконечную, вселенскую грусть. Грусть человека, который понял свою ошибку слишком поздно и теперь должен нести за нее ответственность.
—Прости, Яна. За все. За то, что не защитил тебя. За то, что не защитил нас.
Она встала, чтобы не чувствовать себя в унизительном положении сидящей.
—Мне тоже жаль. Жаль, что все так получилось.
Они постояли так друг напротив друга несколько секунд — бывшие муж и жена, чужие люди, связанные лишь юридическими формальностями и шрамом на обоих сердцах.
Он развернулся и пошел в комнату собирать вещи. Небольшую сумку с самым необходимым. Через полчаса он вышел с ней в руках. Без драмы, без последних взглядов. Он просто открыл дверь и вышел. И тихо закрыл ее за собой, не хлопнув.
Яна осталась стоять посреди кухни. Она слышала, как в дальней комнате открылась дверь, и Тамара Ивановна, притихшая, как мышь, вышла в коридор, услышав шаги сына. Но она уже ничего не могла сказать. Ее оружие — слова, слезы, манипуляции — было бесполезно. Ее сын уходил, и он уходил навсегда, унося с собой последние остатки иллюзий о семье, которую она пыталась построить на чужом фундаменте.
Яна подошла к столу, взяла оставленный Андреем ключ. Он был холодным и невесомым. Она открыла верхний шкафчик, где хранились чай и кофе, и положила его в дальний угол, за пачку с ромашкой. Не в сейф. Просто туда, где он не будет попадаться на глаза.
Потом она села на стул, обхватила руками себя и наконец позволила себе заплакать. Тихо, без рыданий. Это были не слезы потери мужа — того мужа, которого она любила, уже не существовало уже давно. Это были слезы потери времени, иллюзий, потери веры в то, что любовь и семья могут быть безопасным местом. Она плакала по той Яне, которая верила в «общее» и «наше», и которая умерла в тот момент, когда в ее дом без спроса въехали чужие люди с чемоданами и уверенностью в своей безнаказанности.
Она плакала недолго. Усталость взяла свое. Когда она вытерла лицо, впервые за много месяцев в ее собственной квартире воцарилась полная, абсолютная тишина. Не враждебная. Не тягостная. Просто тишина. Пустота, которую предстояло чем-то заполнить. Но теперь это был чистый лист. Ее лист. В ее доме.
Она встала, подошла к окну, посмотрела на двор, где желтели листья. Где-то там шел ее бывший муж, неся свою сумку и свою вину. Где-то в другой комнате сидела побежденная свекровь, подсчитывая убытки и придумывая новые жалобы родне.
А она стояла здесь. В центре уцелевшей крепости. Одна. С ключом в кармане халата и с незнакомым, пугающим чувством свободы, которая пахла не победой, а одиноким осенним воздухом и необходимостью начинать все сначала.