Если «12 апостолов Мексики» прибыли в 1524 году, чтобы строить вдали от метрополии свой Новый Иерусалим, то Бартоломе де Лас Касас появился в Новом Свете на двадцать два года раньше как органичная часть самой системы, которой ему суждено было стать главным обличителем. В 1502 году он, восемнадцатилетний сын мелкого торговца, участника плаваний Колумба, ступил на землю Эспаньолы (Гаити) не в грубой рясе аскета, а как колонист, светский священник (ординанс), приехавший получить свою долю — репартимьенто индейцев для работы на рудниках и плантациях. Он служил мессу для конкистадоров, владел рабами и молчаливо принимал правила игры, пока его глаза не открылись.
Перелом зрел годами, питаясь ужасом повседневности. Решающим стал 1511 год, когда с кафедры в Санто-Доминго прозвучала огненная проповедь доминиканца Антонио де Монтесиноса: «Глас, вопиющий в пустыне… Эти люди — разве они не люди? Разве у них нет разумных душ?.. Вы живете в смертном грехе, тираня их!». Для многих это было дерзостью, для Лас Касаса — откровением, рассекавшим реальность. Около 1514 года, готовя проповедь и вчитываясь в строки Книги Премудрости («Не оскверняй души своей… от неправедного приобретения»), он испытал внезапную экзистенциальную ясность. Взглянув на окрестные земли, где индейцы умирали под плетью, он осознал: всё колониальное предприятие построено на «тирании и несправедливости». Его обращение было радикальным и практическим: он освободил своих рабов и произнёс с амвона первую в Америке проповедь, обличающую систему энкомьенды как смертный грех. Это был акт глубоко богословский: если индейцы обладают бессмертной душой (что Папа позже подтвердит буллой 1537 года), то обращение через рабство есть кощунство. Вера должна идти рука об руку со свободой.
Чтобы обрести духовный и интеллектуальный авторитет для этой борьбы, он в 1522 году вступил в Орден проповедников — доминиканцев, чьи черно-белые рясы стали символом непримиримой оппозиции. Монастырь в Санто-Доминго превратился в штаб его кампании. В отличие от францисканцев, стремившихся создать альтернативную реальность, Лас Касас бил в самое сердво реальности существующей. Его оружием были не массовые крещения, а аргументы, чернила и неутомимые путешествия через океан к подножию трона.
Он понял, что изменить ситуацию можно только на самом верху, и стал постоянным, навязчивым гостем при дворах Карла V и Филиппа II. Его миссия заключалась в переводе криков с полей в юридические и моральные категории, понятные имперской бюрократии. Кульминацией этой интеллектуальной битвы стал великий Вальядолидский диспут (1550-1551) против теоретика колонизации Хуана Хинеса де Сепульведы. Тот, опираясь на Аристотеля, доказывал, что индейцы — «рабы по природе», варвары, чьи греховные обычаи дают право на «справедливую войну». Лас Касас, держа в руках составленную им «Историю Индий», где были зафиксированы сложные социальные структуры ацтеков и инков, парировал, опираясь на Фому Аквинского и доктрину естественного права: это — полноценные народы с разумными правительствами; их обращение должно быть сугубо мирным, через проповедь. Война же против них — грабёж под благовидным предлогом.
Его усилия принесли парадоксальные плоды. С одной стороны, благодаря его давлению были приняты «Новые законы» 1542 года, запрещавшие рабство индейцев и стремившиеся упразднить энкомьенду. Это был его величайший юридический триумф, вызвавший ярость колонистов. С другой — законы саботировались на местах, а его идеалистические проекты мирной колонизации (как в регионе Верапас в Гватемале), где он вступал на землю лишь со словом Евангелия, запретив солдатам применять силу, часто терпели провал, наталкиваясь на суровую реальность.
Но его главным и самым опасным наследием стала «Кратчайшая реляция о разорении Индий» (1552). Это был не сухой отчёт, а литературный памфлет беспрецедентной силы, написанный кровью. Лас Касас методично, по регионам, описывал зверства: младенцев, разрываемых на части; людей, сжигаемых заживо; целые острова, обезлюдевшие за пару десятилетий. Его цифры были риторическим преувеличением, но они били в цель, создавая новый язык для описания колониализма — язык гуманитарной катастрофы.
Эта книга сделала его героем и изгоем. Враги Испании использовали её, создавая «Чёрную легенду»; колонисты видели в нём предателя; даже многие миссионеры считали радикальным идеалистом. Лас Касас не был безупрежен: в отчаянии он одно время предлагал заменить труд индейцев ввозом африканских рабов — позиция, в которой он позднее горько раскаивался. Его абсолютный пацифизм по отношению к индейцам сочетался с поддержкой действий против взбунтовавшихся колонистов.
Умер он в 1566 году в Мадриде, оставив после себя гору рукописей и расколотое общество. Его истинная миссия заключалась не в практическом успехе (система пережила его), а в создании неустранимой моральной занозы в совести Запада. Он поставил вопрос, который будет звучать веками: какой ценой? Он стал отцом концепции прав человека и одновременно — самым яростным свидетелем трагедии, человеком, который, увидев ад, созданный его соотечественниками, посвятил жизнь попытке затушить его силой слова, закона и неукротимой совести. Его фигура — это трагический и необходимый диалог между силой и моралью, без которого история Конкисты осталась бы лишь летописью триумфа, лишённой своего самого горького и человечного измерения.
Парадокс — «Дилеммы Лас Касаса». В начале XVI века, яростно атакуя ведущую к геноциду систему «энкомьенды», Лас Касаса в отчаянии предложил королю заменить труд вымирающих индейцев трудом африканских рабов, видя в этом меньшее зло для спасения одних жизней. Хотя трансатлантическая работорговля началась бы и без него, его авторитет «Защитника индейцев» стал роковым идеологическим оправданием, создав псевдогуманистическую формулу: «спасаем нежные души индейцев, заменяя их выносливыми телами африканцев». Позже, осознав чудовищность ошибки, Лас Касас горько раскаивался, осудив африканское рабство, но его ранняя рекомендация уже сработала как катализатор, показав, как благое намерение, пошедшее на компромисс со злом, может породить новую, многовековую катастрофу.