Духота в комнате стояла плотная, вязкая, словно кисель. Она липла к коже под слоем пудры, заставляла нарядное платье, купленное специально к юбилею, предательски впиваться в бока жесткими швами.
Елена чувствовала каждое движение ткани: синтетическая подкладка царапала тело, напоминая, что пятьдесят пятый размер — это не просто цифра на этикетке, а тесная клетка, в которой она жила последние годы.
Пятьдесят пять лет. Красивые, округлые цифры на торте, который томился в холодильнике, и тяжелая бетонная плита, давящая на грудь.
Виктор постучал вилкой по хрустальному фужеру. Звон вышел резким, требовательным, заставившим гостей — двенадцать самых близких, проверенных десятилетиями людей — замереть с вилками в руках.
Елена сжала под столом влажную салфетку, чувствуя, как холодеют пальцы. Она знала этот взгляд мужа — оценивающий, хозяйский, с легким прищуром. Так смотрят на старый диван, который вроде бы еще служит, но пружины уже скрипят, и обивка потерлась, портя вид в гостиной.
Виктор расправил плечи, отчего перламутровые пуговицы на его рубашке жалобно натянулись, едва сдерживая натиск солидного живота, нависающего над ремнем. Он считал себя мужчиной в самом расцвете сил, «импозантным», как он любил говорить, хотя этот расцвет давно перешел в стадию перезрелого брожения.
— Леночка, — начал он своим бархатным баритоном, от которого тридцать лет назад у нее подкашивались ноги, а теперь хотелось открыть настежь окно, чтобы проветрить помещение. — Пятьдесят пять — это серьезный рубеж. Экватор, можно сказать.
Он сделал паузу, многозначительно обводя взглядом стол, задержавшись на холодце, а потом на лице соседа, Сергея Петровича.
— Я тебя люблю, конечно. Мы столько пудов соли вместе съели. Но, честно говоря, давай смотреть правде в глаза, без обиняков. Ты себя запустила, мать.
Воздух в комнате сгустился, став почти твердым. Светлана, подруга детства, застыла с недонесенным до рта куском селедки, глядя на Виктора широко распахнутыми глазами.
— Смотрю на жен друзей, — Виктор кивнул в сторону жены Сергея, женщины сухой и жилистой, как вяленая вобла. — Тростиночки! Любо-дорого глянуть, глаз радуется. А у нас что? Уют, конечно, пироги знатные, врать не буду. Но широковато, Лена. Слишком много тебя стало в пространстве.
Елена почувствовала, как жар заливает шею, поднимается к щекам, пульсирует в висках. Ей захотелось уменьшиться, сжаться в точку, исчезнуть в ворсе ковра. Она посмотрела на свои руки — ухоженные, с аккуратным маникюром, но предательски мягкие и полные.
Виктор, наслаждаясь произведенным эффектом, полез во внутренний карман пиджака. Движение было широким, театральным. Он достал белый, хрустящий конверт.
— В общем, я решил не дарить тебе очередную вазу или, упаси боже, сковородку. Я дарю тебе шанс, дорогая. Шанс вернуть былую легкость.
Он положил конверт перед ней, прямо на крахмальную скатерть, рядом с массивной фарфоровой супницей. Эта супница, доставшаяся Елене от бабушки, была огромной, тяжелой, с отбитым краем, который всегда поворачивали к стене. Сейчас этот щербатый скол смотрел прямо на Елену, словно в немом укоре.
— Это годовой абонемент в фитнес-клуб «Стальной пресс», — торжественно объявил Виктор, сияя, как начищенный самовар. — Программа называется «Прощай, лишнее». Худей, Леночка. Чтобы мне не стыдно было с тобой на пляж в Сочи выйти. А то я мужчина видный, статус обязывает, мне соответствие нужно. Картинка должна быть, понимаешь?
В комнате повисла тяжелая, ватная тишина. Слышно было только, как тикают старые часы в коридоре, отсчитывая секунды позора. Кто-то нервно кашлянул. Елена медленно протянула руку к конверту. Бумага была холодной, гладкой и чужой на ощупь.
Она подняла глаза на мужа. На его подбородке блестела капелька жира. Лысина влажно поблескивала в свете люстры. Он стоял, гордый собой, уверенный в своей неотразимости и абсолютном праве судить и миловать.
— Спасибо, Витя, — тихо сказала Елена.
Голос не дрогнул. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, где обычно жил липкий страх обидеть или показаться неудобной, вдруг стало пусто и гулко, как в вымерзшем поле.
— Ты открыл мне глаза. Я действительно ношу на себе слишком много лишнего груза. Прямо сейчас и начну сбрасывать.
— Умница! — Виктор довольно крякнул и тяжело плюхнулся на стул, отчего дерево жалобно скрипнуло. — Я знал, что ты оценишь, ты же у меня баба понятливая. Ну, за новую фигуру!
Он потянулся к запотевшему графину с водкой. Елена медленно встала. Стул отодвинулся по паркету бесшумно, словно сама комната помогала ей.
Она взяла тяжелую фарфоровую крышку от супницы. Гладкая, холодная керамика оттягивала руку. Это было странное, почти забытое ощущение весомости — держать в руках предмет, который символизировал тридцать лет ее служения этой семье, этому столу, этому человеку, который сейчас жевал гриб.
— Ты куда? — Виктор уже нацелился вилкой на маринованный огурчик. — Переодеваться в спортивное? Прямо сейчас? Ну, ты даешь, мать! Энтузиазм — это похвально!
— Нет, — Елена аккуратно положила крышку на место. Звук вышел глухим, окончательным, как удар молотка судьи. — Вещи собирать.
Виктор замер. Огурец сорвался с вилки и шлепнулся обратно в тарелку, разбрызгивая рассол.
— Чьи вещи? — переспросил он, глупо моргая светлыми ресницами.
— Твои, Витя. Твои рубашки, которые я крахмалю. Твои дырявые носки, которые я штопаю. Твои удочки, которые занимают половину балкона и пахнут тиной.
Гости начали переглядываться, словно школьники, почуявшие неладное. Атмосфера праздника рассыпалась в мелкую крошку.
— Лен, ты чего? — Виктор нахмурился, его полное лицо пошло красными пятнами гнева. — Обиделась на правду? Я же как лучше хотел! Для твоего же здоровья! У тебя одышка, когда на третий этаж поднимаешься, смотреть жалко!
Елена вышла в коридор, не оборачиваясь. Она двигалась механически, но в этой механике была пугающая, хирургическая точность. Открыла шкаф-купе. В нос ударил запах нафталина вперемешку с его одеколоном — резким, дешевым ароматом, который Виктор считал признаком мужественности.
Она достала с антресоли два чемодана. Один — старый, потертый, свидетель их нищей молодости. Другой — поновее, купленный Виктором для «командировок», о природе которых Елена догадывалась, но предпочитала молчать, сохраняя худой мир.
— Я тоже для здоровья, Витя, — громко сказала она, распахивая чемодан. Молния взвизгнула, как разъяренная кошка. — Морального здоровья. И физического тоже.
Виктор вбежал в прихожую, все еще держа в руке надкушенный кусок хлеба.
— Ты с ума сошла? Гости в доме! Людям праздник портишь! Истеричка! Вот поэтому ты и толстая, что нервная, жрешь от стресса!
Елена не смотрела на него. Ее руки работали быстро и безжалостно. Она сгребала его вещи с вешалки охапками. Тяжелые драповые пальто, колючие свитеры, шуршащие плащи — всё летело в кучу, теряя форму и значимость. Ткань была неприятной на ощупь, грубой, пропитанной чужим запахом.
Она чувствовала, как с каждой вещью, летящей в чрево чемодана, ей становится легче дышать. Словно корсет, который стягивал ребра тридцать лет, распускали шнурок за шнурком.
— Ты прав, Витя. Абсолютно прав. Я хочу быть легкой. Я хочу летать, а не ползать. А ты — это девяносто пять килограммов нытья, критики, претензий и грязного белья. Я тут прикинула в уме: если я выкину тебя из своей жизни, я похудею мгновенно почти на центнер!
Она навалилась на чемодан всем телом, чтобы застегнуть молнию. Замок щелкнул, отрезая прошлое.
— Да ты без меня пропадешь! — взвизгнул муж, хватая ее за руку. Ладонь у него была влажная и липкая. — Кому ты нужна в пятьдесят пять? Старуха! Квартира, между прочим, общая... хотя нет, тещина... Но я тут ремонт делал! Я обои клеил!
— Обои можешь содрать и забрать с собой, — Елена стряхнула его руку брезгливым движением плеча. — А сейчас — на выход.
Она распахнула входную дверь. Из подъезда пахнуло прохладой бетона и сыростью. Елена выставила чемоданы на лестничную площадку, пнув их ногой для ускорения. Сверху водрузила коробку с рыболовными снастями.
— Я мужчина видный! — орал Виктор, пытаясь сохранить лицо, но пятясь к выходу под напором ее ледяного спокойствия. — За мной очередь выстроится! Я женихом буду завидным, а ты будешь подушку грызть от одиночества!
— Вот и иди, «завидный». Занимай очередь. Фитнес-клуб за углом, Витя. Может, там тебя подкачают. А то у тебя тоже... широковато, в двери скоро не пройдешь.
— Лена! Ты пожалеешь! Ты на коленях приползешь, умолять будешь!
Дверь захлопнулась перед его красным, перекошенным лицом. Щелкнул замок. Два оборота. Металл вошел в паз мягко, надежно, с приятным тяжелым звуком.
В прихожей стало тихо. Елена прислонилась спиной к двери, ощущая лопатками холодную сталь. Сердце колотилось где-то в горле, но руки, странное дело, не дрожали. Она глубоко, во всю грудь вдохнула воздух собственной квартиры. Он показался удивительно вкусным, чистым, словно кто-то убрал источник постоянного, фонового гула, от которого болела голова.
Она вернулась в комнату. Гости сидели тихо, боясь пошевелиться и нарушить хрупкое равновесие.
— Ну что, девочки, — Елена улыбнулась, и это была не вымученная улыбка хозяйки, а настоящая, немного хищная улыбка женщины, которая только что выиграла главную битву. — Торт? Теперь мне можно. Меня больше никто не осудит.
Первые дни Виктор жил в пьянящей эйфории. Он снял «однушку» на окраине — с продавленным диваном, липким полом и запахом чужой тоски, зато это была его, холостяцкая берлога.
«Вот теперь заживу по-человечески! — думал он, разглядывая себя в мутноватое, заляпанное зубной пастой зеркало в ванной. — Никакого пиления, никакого контроля. Свободный орел в свободном полете!»
Он тут же зарегистрировался на сайте знакомств. Ник выбрал гордый, с претензией — «Мачо56». На аватарку поставил фото десятилетней давности, где он, втянув живот до позвоночника, стоял на фоне чужого внедорожника.
Он ждал шквала. Лавины женского внимания. Потока писем от двадцатипятилетних моделей, мечтающих о мудром, опытном наставнике с сединой в висках.
Реальность ударила под дых жестко, без предупреждения, как хулиган в подворотне.
Писали ему исключительно ровесницы. Женщины с усталыми глазами, ищущие спокойной старости, дачи и надежного плеча, а не «мачо». Или боты, предлагающие увеличить не только доход. Или откровенные хищницы, которые после вопроса «Кем работаешь и есть ли своя жилплощадь в центре?» исчезали в тумане, оставляя его наедине с уязвленным самолюбием.
Молодые девушки на улице смотрели сквозь него. Для них он был просто лысеющим дядькой в плохо сидящем пиджаке, прозрачным элементом городского пейзажа, вроде тумбы для афиш.
Но добивал быт. Мелкий, кусачий, беспощадный. Оказалось, что чистые рубашки не растут в шкафу сами по себе. Что пыль обладает способностью размножаться почкованием каждые два часа, покрывая серым войлоком все поверхности. Что унитаз нужно мыть, иначе он начинает пахнуть так, что слезятся глаза.
На третий день магазинные пельмени встали поперек горла комком теста. Изжога жгла пищевод огнем. Виктор лежал на продавленном диване, чувствуя, как выпирающая пружина впивается ему в бок сквозь майку. Вокруг валялись коробки из-под пиццы, крошки кололи спину, грязные носки образовали печальную кучу в углу.
Он гипнотизировал телефон. Экран был черен и нем. Лена не звонила.
«Гордая, — думал он, ворочаясь с боку на бок. — Ничего. Поревет, поймет, кого потеряла. Она же беспомощная, как ребенок. Ни гвоздя забить, ни за коммуналку заплатить не сумеет. Квитанции придут — сама прибежит, в ногах валяться будет».
Он представлял эту сцену в деталях: она, заплаканная, в застиранном халате, звонит ему и умоляет вернуться. А он, великодушно вздохнув, согласится. Но поставит условия. Жесткие условия. Пусть знает свое место.
Но телефон молчал. Молчал день, два, неделю. Тишина становилась осязаемой, давила на уши.
Виктор начал замечать детали, которых раньше не видел, или не хотел видеть. Пуговица на пальто болталась на одной нитке, грозя отвалиться. Брюки, которые Елена всегда отпаривала до бритвенной остроты стрелок, висели мешком, собираясь гармошкой на коленях. Он выглядел помятым, серым, как забытая на лавке газета под дождем.
Елена не ползла. Она не плакала. Она училась дышать заново, открывая для себя вкус воздуха без примеси чужого недовольства.
Первое открытие было шокирующим, почти математическим: денег стало оставаться в два раза больше. Оказалось, что львиную долю бюджета проедал именно Виктор — его деликатесы, его бесконечное пиво по пятницам, его бензин, его бесконечные «мелкие расходы на статус».
Второе открытие касалось времени. Освободилась уйма времени, целые океаны свободных часов. Не надо было стоять у раскаленной плиты три часа, выготавливая первое, второе, компот и салат. Не надо было слушать вечерние лекции о геополитике и о том, как неправильно управляют страной, кивая головой, чтобы не нарваться на ссору.
Квартира преобразилась тактильно. Елена убрала тяжелые, пыльные бархатные шторы, которые так любил муж («это же солидно, Лена!»). Повесила легкий, невесомый тюль. Комната наполнилась светом и воздухом. Исчезло его продавленное кресло-монстр, занимавшее полгостиной. На его месте появился изящный торшер и маленький столик с гладкой столешницей, где она теперь пила утренний кофе. Медленно. Из любимой тонкой чашки. Ощущая тепло фарфора пальцами.
Она воспользовалась его подарком. Пошла в тот самый фитнес-клуб. Принципиально.
Но не в тренажерный зал, где пахло потом, железом и мужским эго. Она пошла в танцевальный класс.
Первое занятие было пыткой. Она чувствовала себя неуклюжим слоном в посудной лавке. Ноги не слушались, тело казалось чужим, тяжелым, неповоротливым куском глины. Она видела свое отражение в огромном зеркале — испуганная женщина в широкой футболке, пытающаяся спрятаться за спины других.
— Расслабьте колени! — кричал инструктор, молодой, энергичный парень, двигающийся как ртуть. — Сальса — это не экзамен по математике! Это жизнь! Чувствуйте пол, чувствуйте ритм, а не свой вес!
И она начала чувствовать. Не сразу, по капле.
Месяц за месяцем что-то менялось внутри. Не весы показывали главные цифры, к черту весы. Менялось ощущение себя в пространстве. Мышцы под слоем мягкости наливались упругой силой. Она перестала сутулиться, пряча грудь, как привыкла делать при Викторе. Походка стала другой — она перестала ступать тяжело, «вколачивая сваи», она начала пружинить. Исчезла шаркающая поступь усталой тетки с сумками.
Через полгода она сменила гардероб. Безжалостно выбросила в мусорные мешки бесформенные балахоны «в цветочек». Купила джинсы — плотные, качественные, которые обнимали бедра, а не висели мешком. Сделала стрижку — дерзкую, короткую, открывающую шею, по которой теперь было приятно провести рукой.
Виктор пару раз пытался звонить, когда тоска и голод прижимали к стенке. Голос у него был какой-то надтреснутый, неуверенный, прощупывающий почву.
— Ну как ты там? — спрашивал он, стараясь звучать небрежно. — Не заросла грязью? Кран не течет? Может, помочь чем?
— Некогда, Витя, — весело отвечала она, зажимая телефон плечом и застегивая сережку. — У меня свидание с жизнью!
И вешала трубку, обрывая связь.
Она не стала «тростиночкой», как жены его друзей. У нее остались бедра, осталась мягкость линий, которую так приятно трогать. Но теперь это была не рыхлость запущенности, а гладкость ухоженности. Она занимала свое место в пространстве с достоинством королевы, а не с извинениями квартирантки.
Эпилог
Прошло три года.
Виктор сдался. Жизнь бобыля его измотала, пережевала и выплюнула. Гастрит от постоянной сухомятки и дешевых пельменей скрутил желудок узлом, заставив похудеть, но это была не здоровая, спортивная худоба, а болезненная, серая изможденность. Кожа обвисла складками, под глазами залегли глубокие темные круги, как у панды.
Одиночество грызло по вечерам, выло в углах съемной квартиры, как злая собака.
Он понял окончательно: Лена была идеальной. А он — набитым дураком.
«Ничего, — решил он, разглядывая свое отражение и пытаясь пригладить поредевшие волосы. — Приду. С цветами. Покаюсь. Скажу, что всё осознал, что был идиотом. Она добрая, отходчивая, русская женщина все простит. Ей пятьдесят восемь, чай не девочка. Одной-то поди тоскливо в четырех стенах куковать. Внуков нет, дети разъехались. Кому она нужна, кроме меня, родного мужа?»
Он купил огромный букет роз — темно-бордовых, дорогих, на длинных стеблях. Потратил на них последние деньги с карточки. Надел свой лучший костюм, который теперь висел на нем, как на вешалке, болтаясь в плечах.
Пришел к знакомой двери. Знакомая обивка, знакомый коврик. Сердце колотилось, отдаваясь гулкими ударами в висках. Ладони вспотели, делая стебли роз скользкими.
Он нажал на кнопку звонка.
Сейчас она откроет. В старом домашнем халате, с уютным пучком на голове. Увидит его, ахнет, всплеснет руками, заплачет от счастья. И все будет как раньше. Тепло, борщ, мягкое кресло, телевизор.
Дверь открылась бесшумно.
На пороге стояла Елена.
Виктор моргнул, силясь сфокусировать взгляд. Он не узнал ее.
Она была в элегантном вечернем платье глубокого синего цвета. Ткань струилась по фигуре, подчеркивая талию, которая — да, черт возьми, она была! — выглядела великолепно. На шее поблескивала тонкая золотая цепочка. Укладка, макияж — не яркий, но такой, что делал ее лицо свежим, молодым. От нее пахло не борщом, а дорогими, тонкими духами.
— Витя? — ее брови удивленно взлетели вверх. — Ты чего тут? Что-то случилось? Кто-то умер?
— Ленуся... — Виктор протянул букет. Руки его предательски дрожали. Он сделал скорбное, просительное лицо, которое репетировал перед зеркалом битый час. — Я вернулся. Прости дурака. Я понял: ты моя единственная. Я люблю тебя любой! Давай начнем всё сначала? Я даже похудел, смотри, как ты хотела!
Он попытался втянуть живот, но втягивать было особо нечего, там была пустота.
Елена посмотрела на него. В ее взгляде не было ни злости, ни торжества, ни обиды. Только легкая, спокойная жалость. Так смотрят на бездомного котенка, которого жалко, но домой взять нельзя — у ребенка аллергия, да и блохи, наверное.
Букет она не взяла.
— Ой, Вить, ты немного не вовремя. Мы в театр опаздываем.
— Мы? — Виктор замер, чувствуя, как холодеет спина. — С подругой? Со Светкой?
В этот момент из глубины квартиры, из его бывшей гостиной, к Елене подошел мужчина.
Высокий. Подтянутый. С благородной сединой на висках, но лет на десять моложе Елены. На нем был смокинг. Сидел он на нем так, как на Викторе никогда не сидела даже майка — идеально, как влитой.
Мужчина по-хозяйски, уверенно обнял Елену за талию. Его рука легла на синюю ткань платья, и Елена чуть откинулась назад, прижимаясь к нему спиной. Это был жест абсолютного, физического доверия и близости, которой у Виктора с ней не было никогда.
— Лена, любимая, такси уже ждет у подъезда, — у мужчины был приятный, глубокий голос с хрипотцой. — О, а это кто? Папа заехал поздравить с премьерой?
Виктор открыл рот, как рыба, выброшенная на берег. Розы выскользнули из ослабевших, мокрых пальцев и рассыпались по полу, как капли крови. Шипы царапнули брюки.
— Папа?! — прохрипел он, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Это... — начала Елена, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у кошек шерсть встает дыбом, но теперь эта улыбка была мягкой, снисходительной, почти ласковой.
— Я Максим, — мужчина протянул Виктору руку через порог. Ладонь была крепкой, сухой и горячей. — Жених Елены Прекрасной. А вы, простите, дедушка? Или курьер? Вы розы уронили, неаккуратно как-то.
Виктор стоял, переводя ошалелый взгляд с этого Аполлона на свою сияющую бывшую жену. Она выглядела счастливее, живее, наполненнее, чем за все тридцать лет брака с ним.
Елена подмигнула бывшему мужу, и в этом жесте было столько озорства, что Виктора передернуло:
— Витя, познакомься. Это Максим. Помнишь, ты подарил мне абонемент в фитнес-клуб? Максим — владелец этой сети. И, кстати, мой персональный тренер по танцам. Так что спасибо тебе за подарок. Он изменил мою жизнь.
— Владелец? — прошептал Виктор, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Круг замкнулся. Он сам, своими руками, за свои деньги купил ей билет в эту новую жизнь.
— Максим, дорогой, не называй его дедушкой, он просто ошибся дверью.
— А, понимаю, — Максим кивнул, не переставая улыбаться этой невыносимой белозубой улыбкой. — Бывает. Этаж перепутали? Ну, всего доброго. Поехали, радость моя?
— Поехали.
Максим, не убирая руки с талии Елены, мягко, но настойчиво закрыл дверь. Прямо перед носом Виктора.
Дверь захлопнулась с тяжелым, дорогим звуком.
Виктор остался стоять на грязной лестничной клетке. Под ногами валялись раздавленные красные розы в шуршащей обертке. Из-за двери послышался счастливый смех Елены, звонкий, как колокольчик, и звук удаляющихся шагов. Потом тишина.
И тут Виктор заметил кое-что на полу. Когда он ронял цветы, из кармана его пиджака выпал тот самый конверт с абонементом, который он три года назад швырнул на стол. Елена тогда вернула его ему в вещах, он так и носил его как закладку в паспорте.
Конверт лежал лицевой стороной вверх. На нем был логотип клуба «Стальной пресс» и размашистая подпись директора в углу: «Максим Ветров».
Виктор медленно поднял глаза на дверной глазок. За дверью было тихо, но он вдруг отчетливо услышал, как Максим говорит кому-то по телефону: «Да, квартиру уже переоформили, теперь можно и стены сносить, сделаем студию...»
Виктор пошатнулся, хватаясь за перила. Сносить? Его ремонт? Его стены?
В кармане зазвонил телефон. Резкий, противный рингтон. Мама. Ей он обещал привезти лекарства еще вчера.
Он поднес трубку к уху, не отрывая взгляда от закрытой двери, за которой рушился его мир.
— Витенька, — скрипучий голос матери ударил по ушам. — Ты скоро? И захвати по дороге хлеба, у меня ни крошки.
— Мам... — просипел он, сползая по стене на корточки, прямо на шипы роз. — Мам, слушай... А документы на твою квартиру... они где лежат? Точно в серванте?
Он слушал ответ матери, а сам с ужасом смотрел, как глазок двери напротив медленно, беззвучно потемнел, словно кто-то с той стороны в последний раз посмотрел на него и навсегда выключил свет.
2 часть истории уже тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.