Есть в нашей памяти такие строчки, что вросли в неё намертво, с самого детства. Их не заучивали специально — они просто есть, как заезженные слова из старой песни.
«А у нас в квартире газ. А у вас? А у нас водопровод. Вот».
Я, как и большинство, даже не вспомню, откуда впервые их услышал — из книжки, от родителей или учителей, по радио или ТВ. Это строки из известного стихотворения «А что у вас?». Это произведение кажется безобидным детским стишком о бытовых удобствах, но стоит прикоснуться к этому стишку чуть внимательнее, как безобидность эта тает, а из-под весёлого ритма проступает совсем иная, куда более сложная и даже болезненная история — история страны, расколотой на два разных мира.
Представьте обычный школьный урок где-нибудь в провинциальном городке или в деревне в середине 1930-х. Учительница с воодушевлением читает детям новое стихотворение столичного поэта Сергея Михалкова. И после бодрых строк про газ и водопровод в классе может повиснуть недоуменная тишина. Потому что у них — не вот это «ВОТ». У них, как и у подавляющего большинства жителей СССР того времени, газа в помине не было. Воду носили ведрами из колонки в конце улицы, а туалет, извините, находился во дворе. Для этих детей московский быт, описанный Михалковым, был сродни фантастике — таким же далёким и недоступным, как путешествие на Луну.
Поэт, молодой и талантливый москвич, создал эти строки в 1935-м году, искренне воспевая завоевания современности. Он видел, как преображается столица: в элитные дома и показательные кварталы действительно проводили газ, а водопровод становился нормой для нового жилья. Для условного москвича это была реальность наступающего будущего.
— А из нашего окна, Площадь Красная видна!
— А из нашего окошка, только мусорки немножко
Но за пределами Москвы, а уж тем более в бесчисленных сёлах, страна жила в иной эпохе. Цифры говорят сами за себя: бытовой газ в 30-е годы для страны был экзотикой, процент газифицированного жилья стремился к нулю. Центральный водопровод в городах имелся далеко не везде, а в сельской местности о нём не шло и речи. Более того, для миллионов советских граждан эта «экзотика» оставалась недостижимой мечтой вплоть до самой перестройки и развала СССР — газовые баллоны и угольные котлы были суровой повседневностью огромной части населения. Да даже до сих пор 25% страны не газифицировано. Что уж говорить о 35-х годах прошлого столетия?
Так была ли это злая издевка избалованного столичного жителя? Скорее, это было нечто иное — слепота счастливчика, невольный взгляд из «парадного» портала в светлое будущее, построенного для избранных. Михалков, как и многие, искренне верил в идеал и радовался его первым воплощениям вокруг себя. Его стихотворение — не злая насмешка, а горячее, почти детское восхищение прогрессом. Но именно эта искренность и обнажает главный парадокс: желая воспеть общее завтра, поэт невольно зафиксировал глубокое неравенство сегодняшнего дня. Его радостный перечень бытовых чудес миллионами воспринимался как перечень привилегий, доступных лишь номенклатуре, столичной интеллигенции, счастливчикам из новых домов, в общем, нечто фантастическое!
Любопытно, что сам автор, кажется, ощущал эту двусмысленность. Кульминация стихотворения уводит от материальных благ к духовным: спор решает мама, напоминая, что главное — это профессии их матерей. Но и этот ход лишь усиливает контраст. Профессии-то названы тоже знаковые: повар, лётчица, инженер, вагоновожатый — героини нового строя. Их дети и есть его юные наследники. Стихотворение, хочет того автор или нет, рисует портрет не абстрактного советского ребёнка, а ребёнка успешного, городского, «продвинутого». Ребёнка из будущего, которое для остальных всё ещё было далёкой сказкой.
Со временем, когда газ и водопровод стали, наконец, нормой для многих, строчки утратили горький привкус и превратились в милую ностальгию. Но если вернуть их в суровый контекст 1935 года, они обретают новую, мощную силу.
Это не просто спор во дворе. Это разговор двух реальностей, двух стран в одной. Одной — устремлённой в завтра, с газом «вот здесь и сейчас», и другой — огромной, неторопливой, живущей по старинке. Стихотворение Михалкова стало непреднамеренным, но точным памятником тому, как мечта о всеобщем прогрессе на практике сперва рождала островки привилегий, а искусство, стремясь воспеть будущее, иногда лишь подчеркивало эту разительную пропасть.
Оно напоминает, что история часто живёт не в лозунгах, а в бытовых деталях. И что самый страшный приговор обществу — это не гневный укор, а радостный возглас о простом бытовом комфорте, который для твоего соседа, для твоего современника, для большей части твоей же страны остаётся несбыточной мечтой. Вопрос «а у вас?», заданный с самыми лучшими намерениями, мог обернуться оглушительным, красноречивым молчанием целого народа. Молчанием тех, кому в ответ было просто нечего сказать.
