Он её даже не знает. Каждый раз удивляется, когда она приходит. Каждый раз спрашивает, как её зовут и кем она ему приходится. Но она, несмотря ни на что, навещает своего дядюшку каждый месяц и привозит ему сигареты, пряники и немного тепла в старенькой сумке.
Вас снова приветствует Злой Санитар — со сказками про добро, которое упрямо пробивается даже там, где, кажется, ему расти негде.
Иван Сысоев с восемнадцати лет жил в интернатах. Полвека прошли в одинаковых коридорах, в одинаковых комнатах, среди тех же лиц, которые старели рядом. Он родился с особенностями развития, но научился читать и — с трудом — писать. Его любимый автор был Чуковский. Он мог цитировать "Айболита" ночами, а себя иногда называл крокодилом и смешно пытался «проглотить» соседей. В маленьком сутулом старичке жил ребёнок — доверчивый, шумный, обидчивый и бесконечно добрый.
Он прожил всю жизнь в стенах интернатов, но не был один. Семья помнила о нём. Когда мать умерла, его старшая сестра Алёна стала приезжать к нему каждый месяц. Маленькая, хрупкая старушка, которая едва переставляла ноги, но неизменно приходила — с книжкой сказок, пряниками и папиросами.
Она садилась рядом, а он — прямо на пол, на корточки, словно маленький мальчик. Они листали книжки молча. Слова были не нужны: она смотрела на него так, как смотрят на родного ребёнка, которого судьба унесла в другое место, но не забрала из сердца. Когда он затягивался папиросой в уличной курилке, она внимательно следила за каждой его морщинкой, за тем, как дрожит его рука, и — видя в нем себе и как их не бережет время.
Но пришла пандемия. Мир треснул на "до" и "после". Для Ивана — тоже. Алёна не смогла справиться с болезнью. Он так и не узнал об этом — слишком хрупкой стала его память, слишком туманным стало каждое утро.
Годы шли. Он читал затёртые книжки с почти стёршимися буквами. Не курил. Становился тише, старше, медленнее.
И вот однажды звонок с поста охраны:
— К Ивану Сысоеву приехали.
Мы удивились — так, как удивляют я только тогда, когда случается что‑то почти невозможное.
Я сказал ему:
— Иван, одевайся. Родственники пришли.
Он схватил старенького «Мойдодыра» и побежал за мной — спотыкаясь, но счастливый, как ребёнок, которого позвали на ёлку.
В холле сидела молодая девушка лет тридцати. Иван остановился, растерянно хлопая глазами.
— Дядя Ваня… это я, Лена. Дочка Алёны Николаевны.
Он смотрел на неё, как на чужого человека, искал глазами сестру.
— Я к вам приезжала, когда мне было лет пятнадцать, — сказала она. — Помните? Вы читали мне «Федорино горе».
Он вдруг оживился:
— Читал! Вспомнил. А где Алёна?
Лена замялась. Но правду нельзя закопать — она всё равно догонит. И пусть он забудет её завтра… пусть спросит снова… но однажды надо было сказать.
Она рассказала.
Он загрустил. На секунду глаза стали взрослыми — как будто он впервые понял, что значит потерять. Но через минуту он снова держал в руках новую книжку, разглядывавшую свои яркие картинки, и мир вокруг него снова стал простым и добрым.
Теперь Лена приезжает каждый месяц. Каждый раз он забывает её. Каждый раз удивляется, что у него есть племянница. Но стоит ей произнести кодовое слово — «Федорино горе» — и в его глазах вспыхивает маленький огонёк узнавания.
Добро иногда выглядит так: девочка, выросшая в женщину, приезжает к человеку, который не помнит её имени, но всегда ждёт её приход. И каждый раз — словно впервые. Каждый раз — по‑детски искренне. Каждый раз — по‑настоящему.
А вы бы смогли так?! Навещать, хоть зная, что завтра вас уже не вспомнят!
По традиции обнял, прижал. — Давайте дарить добро! С вас — подписка и лайк, а с меня — ещё много-много сказок, которые так похожи на быль.
Покружил, покружил… И поставил.