Семейные драмы — они как пожар. Тлеют годами где-то в углу, под ковром, а потом — бах! — и всё полыхает. И ты стоишь посреди этого ада и не понимаешь: как? Как дошло до этого?
Вот и у Людмилы так случилось.
Обычный четверг. Серый, дождливый, ноябрьский. Она варила борщ для мамы — та уже третий год как одна живёт, после смерти отца. Каждую неделю Люда приезжает: продукты привезёт, уберёт, постирает. Обычное дело. Дочерний долг, что тут такого?
Телефон зазвонил резко. Противно так.
Брат. Андрей.
Который последний раз звонил... Люда даже не помнила когда. Полгода назад? Год?
— Алло?
— Где деньги?! — рявкнул он вместо приветствия.
Люда отставила половник. Вытерла руки о фартук.
— Какие деньги, Андрюш?
— НЕ ПРИКИДЫВАЙСЯ! Мамины! Пятьдесят тысяч! Они пропали со счёта!
Сердце ухнуло.
— Что значит пропали?
— Сняты! Вчера! Мама в банк не ходила, я проверил! Значит, ты!
— Я?!
— А кто ещё?! — голос брата звенел от ярости. — У кого ещё есть доступ? У кого карта мамина? ТЫ её забрала «на всякий случай», помнишь?
Люда прислонилась к холодильнику. В висках стучало.
Да, карта у неё. Мама сама отдала два месяца назад — забывчивая стала, могла потерять. «Возьми, доченька, — говорила, — ты если что продукты купишь, лекарства...»
Но пятьдесят тысяч?
ПЯТЬДЕСЯТ?!
— Андрей, я не снимала никаких денег! Я только на продукты...
— Вот именно! Только на продукты! По пять тысяч раз в неделю!
— Там нет пяти тысяч! Максимум полторы, две, на неделю маме!
— Полторы?! — он захохотал. Зло так, гадко. — Ты думаешь, я идиот? Я выписку получил! За два месяца с карты ушло СЕМЬДЕСЯТ тысяч! Семьдесят, Люда! А мама получает пенсию шестнадцать! ОТКУДА там семьдесят?!
Мир поплыл.
Семьдесят...
— Не может быть, — прошептала она.
— Может! И ещё как! Ты думала, я не узнаю? Думала, мама не заметит?
— Андрей, послушай...
— Нет, ты послушай! — он перешёл на крик. — Завтра. Завтра ты приезжаешь к маме. С деньгами. Всеми. И возвращаешь. Иначе я в полицию заявление напишу. Понятно?!
Гудки.
Он повесил трубку.
Люда стояла посреди кухни, сжимая телефон так, что пальцы побелели.
Семьдесят тысяч?
Как?
Она судорожно полезла в сумку. Нашла мамину карту. Побежала к компьютеру. Вошла в онлайн-банк.
И обомлела.
Операции. Десятки операций.
Снятие наличных. По пять тысяч. По семь. По три.
Супермаркет. Аптека. Магазин одежды. Ресторан?!
Ресторан «Прага». Восемь тысяч рублей.
Люда никогда в жизни не была в ресторане «Прага». Это в центре города, куда она ездит раз в год, и то по делам.
Салон красоты. Четыре тысячи.
Она не была в салоне красоты... Стоп. Была. Месяц назад. Но заплатила две тысячи, не четыре!
Интернет-магазин. Одежда. Шесть тысяч.
Магазин электроники. Девять тысяч.
Это не она.
НЕ ОНА!
Но карта-то у неё...
Руки тряслись так, что мышка выскользнула из ладони.
Надо разбираться. Срочно. Надо...
Телефон снова зазвонил. Мама.
— Доченька, — голос дрожал, — Андрюша мне звонил... Он говорит... Он сказал, что ты...
— Мам, я ничего не брала! — выпалила Люда. — Я не знаю, что там произошло, но это не я!
— Но карта же у тебя...
— Да, у меня! Но я снимала только на продукты! Только на самое необходимое!
Тишина.
Потом — тихий всхлип.
— Людочка, ну зачем... Если денег не хватало, ты бы сказала... Мы бы как-то...
— МАМ! Я НЕ БРАЛА!
Но мама уже плакала. Беспомощно так, старчески.
— Я же тебе доверяла... Я думала...
Повесила трубку.
И Люда осталась одна. В пустой квартире. С кастрюлей остывающего борща и обвинениями, которые врезались в мозг как гвозди.
Воровка.
Предательница.
Дочь, обокравшая собственную мать.
Она не спала всю ночь.
Сидела, пересматривала выписки. Раз за разом. Искала хоть какую-то зацепку.
Часть операций была её. Да. Продуктовый магазин рядом с маминым домом — её. Аптека — её. Оплата коммуналки — её.
Но остальное...
Рестораны. Салоны. Интернет-магазины. Покупки в бутиках.
Это кто-то другой.
Но КТО?
У кого ещё был доступ к карте?
Люда резко подняла голову.
Стоп.
Стоп-стоп-стоп.
А ведь карта лежала не у неё в сумке постоянно. Она оставляла её дома, когда не нужна была. На полке, в прихожей, в баночке для мелочи...
Муж видел эту карту. Сын тоже.
Муж?
Нет. Виктор — её муж двадцать три года — никогда не взял бы чужого. Принципиальный до занудства. Даже сдачу в магазине пересчитывает, чтобы случайно не обмануть кассира.
Сын?
Максим...
Двадцать два года. Студент. Живёт с ними. Подрабатывает иногда курьером, но денег вечно не хватает...
Нет.
НЕТ!
Её сын не мог!
Но...
Люда вспомнила. Месяц назад. Максим просил денег на новый телефон. Она отказала — не было лишних. Он обиделся, хлопнул дверью...
А через неделю пришёл с новеньким айфоном.
«Друг одолжил», — сказал.
Она поверила.
А может...
Господи.
Она схватила телефон. Написала сыну:
«Макс, нам срочно надо поговорить».
Ответ пришёл через полчаса:
«Чё случилось? Я на парах».
«Ты видел карту бабушки? Ту, что у меня дома лежит?»
Пауза. Долгая.
«Видел. Ну и что?»
Сердце ухнуло куда-то вниз.
«Ты брал её?»
Три точки. Он печатает. Удаляет. Снова печатает.
«Мам, я не понял вопрос».
«Максим. Ты БРАЛ эту карту и СНИМАЛ с неё деньги?»
Пауза.
Ещё одна.
«Мам, ну ты чего? Какие деньги?»
Люда набрала номер. Он не ответил.
Тогда она оделась и поехала в университет.
Нашла его в курилке. Стоял с друзьями, смеялся над каким-то видео в телефоне.
Новый телефон. За тридцать тысяч минимум.
— Максим, — окликнула она.
Он обернулся. Увидел лицо матери — и побледнел.
— Мам?.. Ты чего здесь?
— Пройдём. Поговорим.
Друзья переглянулись. Деликатно отошли.
Они вышли во двор. Сели на скамейку.
— Объясни, — сказала Люда тихо. — Объясни мне, пожалуйста. Я должна понять.
— Что объяснить?..
— Деньги. Бабушкины деньги. Это ты?
Он отвёл взгляд.
Молчал.
— Макс, пожалуйста, — голос её дрожал. — Скажи правду. Сейчас ещё можно всё исправить, но мне нужна правда.
Он сжал кулаки. Уставился в асфальт.
— Я... мам, я не хотел...
Всё внутри оборвалось.
— Так это правда? Ты ВОРОВАЛ у бабушки?!
— Не воровал! — он вскинулся. — Я брал в долг! Собирался вернуть!
— В ДОЛГ?! — Люда вскочила со скамьи. — Ты брал ЧУЖУЮ карту, без спроса, снимал деньги — и это, по-твоему, не воровство?!
— Мне нужны были деньги!
— НА ЧТО?! На айфон?! На шмотки?! На рестораны?!
Он молчал. Губы дрожали.
— Отвечай мне! НА ЧТО?!
— На девушку, — выдохнул он. — Я встречаюсь с девушкой. Хотел произвести впечатление. У всех её друзей — деньги, тачки, рестораны... А я что? С пустыми карманами?
Люда смотрела на сына и не узнавала.
Этот чужой парень в брендовой куртке. С дерзким взглядом. С этой наглостью в голосе...
Это её Максимка? Её мальчик, которого она растила, которому читала на ночь сказки?
— Ты понимаешь, что натворил? — спросила она глухо. — Твой дядя считает, что это я украла деньги. МЕНЯ обвиняют! Твою мать!
Он дёрнулся.
— Я... я не думал...
— Не думал?! А о ком ты вообще думал?! О бабушке? Которая на пенсии живёт? Которой ты, блин, ВНУК?!
— Мам, ну прости...
— Прости?! — она рассмеялась. Истерично. — Ты украл СЕМЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ! Семьдесят! А теперь «прости»?!
Максим сжался.
— Я верну...
— ЧЕМ ты вернёшь?! У тебя есть семьдесят тысяч?!
Молчание.
— Вот именно, — Люда закрыла лицо руками. — Господи... Что мне теперь делать? Брат грозится в полицию заявление подать. На меня. Мама думает, что я предала её. А ты... ты...
Голос сорвался.
Она развернулась и пошла прочь.
— Мам! — крикнул он. — Мам, подожди!
Но она не обернулась.
Домой Люда вернулась под вечер.
Муж встретил её на пороге — с таким лицом, будто его грузовик переехал.
— Люд, твой брат звонил, — сказал он. — Наговорил... такого... Что ты деньги у матери крала...
— Не я, — выдохнула она. — Это Максим.
Виктор замер.
— Что?
— Сын. Наш сын. Брал бабушкину карту и снимал деньги. Семьдесят тысяч.
Муж опустился на диван. Тяжело так. Будто в него гирю вложили.
— Не может быть...
— Может. Он сам признался.
Тишина.
Потом Виктор спросил:
— И что теперь?
— Не знаю, — Люда села рядом. — Андрей требует вернуть всё завтра. Иначе в полицию. На меня заявление.
— На тебя?! Но ты же не...
— Карта у меня была. Формально — я виновата.
— Максим должен сам признаться, — твёрдо сказал муж. — Сам. Пусть брат знает правду.
— Он не сможет вернуть деньги, — прошептала Люда. — У него нет семидесяти тысяч. Нет даже десяти. Если Андрей узнает... он подаст на него в суд. На собственного племянника. Максиму светит судимость...
— Значит, так ему и надо, — жёстко сказал Виктор. — Пусть за свои поступки отвечает.
Люда посмотрела на мужа. На его честное, принципиальное лицо.
И поняла: он прав.
Но это же их сын...
Утром они втроём поехали к маме.
Максим сидел на заднем сиденье молча. Бледный. Губы кусал до крови.
Андрей уже ждал у подъезда. Мрачный, с каменным лицом.
— Деньги привезла? — спросил он вместо приветствия.
— Поднимемся, — сказала Люда. — Поговорим.
У мамы в квартире было душно. Окна закрыты, шторы задёрнуты. Она сидела на диване, ссутулившаяся, постаревшая за одну ночь.
— Мам, — начала Люда, — мне нужно кое-что сказать.
— Давай сразу к делу, — оборвал Андрей. — Деньги где?
Люда глубоко вдохнула.
— Их взял не я.
— Да ну?! — он фыркнул. — И кто же?
Она повернулась к сыну.
— Максим. Расскажи сам.
Парень поднял голову. Губы дрожали.
— Бабуль... дядь... я... это я брал деньги. С карты. Я не хотел... то есть хотел вернуть...
Андрей медленно повернулся к нему.
— Ты?
Максим кивнул.
— На что? — тихо спросила бабушка.
— На... на девушку. На жизнь. Мне... мне нужны были деньги, а просить было неудобно...
— Неудобно, — повторил Андрей. — Украсть у бабушки — нормально. А попросить — неудобно.
— Я не крал! Я брал в долг!
— СЕМЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ В ДОЛГ?! — рявкнул дядя. — Без спроса?! Это называется ВОРОВСТВО!
— Андрей, — вмешался Виктор, — мы понимаем. Мы готовы вернуть деньги. Постепенно. По возможности...
— По возможности? — Андрей развернулся к нему. — А если у меня нет возможности ЖДАТЬ?! Это мамины деньги! Она на них лекарства покупает!
— Мы вернём, — твёрдо сказала Люда. — Всё. До копейки.
— Когда?
— Дай нам время...
— НЕТ! — Андрей ударил кулаком по столу. — Нет никакого времени! Завтра я иду в полицию! Пусть разбираются!
— На родного племянника?! — ахнула Люда.
— На ВОРА! Мне плевать, кто он! Брат сестры или внук матери! Закон для всех один!
Максим сжался на стуле.
Бабушка плакала беззвучно.
— Прошу тебя, — Люда схватила брата за руку. — Дай нам полгода. Мы найдём деньги. Продадим что-нибудь...
— Полгода?! У мамы нет полгода! Ей лекарства нужны СЕЙЧАС!
— Я куплю лекарства! Сама! Каждый месяц!
Андрей выдернул руку.
— Поздно, Люд. Ты покрывала его. Два месяца молчала.
— Я НЕ ЗНАЛА!
— Должна была знать! Карта у тебя! Ответственность на тебе!
Он развернулся к выходу.
— Жду до завтра. До вечера. Не вернёте — заявление.
Дверь хлопнула.
И в квартире повисла такая тишина, что слышно было, как тикают старые настенные часы.
Вечером Люда сидела на кухне и считала.
Сбережения — двадцать тысяч.
Зарплата — ещё десять через неделю.
Виктор обещал взять подработку — это ещё пятнадцать к концу месяца.
Сорок пять.
Не хватает двадцати пяти тысяч.
Она открыла сайт объявлений. Посмотрела, сколько стоит её старое обручальное кольцо — то, первое, ещё бабушкино.
Тридцать тысяч дадут.
Хватит.
Люда закрыла глаза. Пальцами провела по кольцу на безымянном пальце правой руки.
Память. Единственное, что осталось от бабушки.
Но сын важнее.
Семья важнее.
Утром она отнесла кольцо в ломбард.
Вечером передала брату конверт. Пересчитанные, отглаженные купюры.
Андрей взял молча. Проверил. Кивнул.
— Ладно. Заявление писать не буду.
Развернулся и ушёл.
Без «спасибо». Без «извини».
Просто ушёл.
Прошёл месяц.
Максим устроился работать в два места. Курьером днём, на погрузке вечером. Каждую копейку отдавал матери — возвращал долг.
Люда снова приезжала к маме. Готовила борщ. Убирала. Покупала лекарства.
Мама сначала отмалчивалась. Потом — как-то раз — вдруг спросила:
— А ты кольцо бабушкино продала?
Люда замерла.
— Заметила?
— Я же не слепая.
Помолчали.
— Прости меня, доченька, — прошептала мама. — Я тебя сразу должна была защитить. А я...
— Всё нормально, мам.
— Нет, не нормально. Я родную дочь в воровстве заподозрила. Андрею поверила, а не тебе...
Люда обняла её.
— Забудь. Всё позади.
Но мама качала головой.
— Нет. Я вас неправильно воспитала. Андрея сделала жёстким. А тебя — слишком мягкой. Вы друг друга не понимаете...
— Мам, не надо...
— Надо. Надо наконец правду сказать. Я вас люблю. Обоих. Но по-разному. И это неправильно. Мать должна одинаково...
Она заплакала.
И Люда гладила её по седым волосам, и сама не сдержала слёз.
Потому что семья — это больно.
Это когда любишь, даже когда ранят.
Это когда прощаешь, даже когда не можешь забыть.
Это когда отдаёшь последнее, даже зная, что никто не скажет спасибо.
Но всё равно отдаёшь.
Потому что это семья.
Твоя. Единственная. Драная, кривая, несправедливая.
Но твоя.
И больше никакой не будет.