Когда в массовом сознании всплывает понятие «крепостное право», перед глазами обычно встают две ключевые фигуры — помещик и крестьянин, связанный с ним обязательствами вплоть до личной несвободы (можно наказывать, можно продавать, фактически — можно всё).
Однако такая картина охватывает лишь один слой исторической реальности. На рубеже XVII–XVIII веков в России количественно и качественно закрепощёнными оказались практически все социальные группы — от дворянства до духовенства, от посадских людей до крестьян всех категорий.
В обществе царила универсальная модель вертикальной зависимости, в которой любой человек имел «господина» — это могли быть царь, отец семейства, начальник, сельская община или помещик.
Социальный космос мыслился в тезисах иерархии: господство и подчинение, власть и повиновение, покровительство и покорность. Крепостнические отношения в этом смысле были не исключением, а частным (наиболее острым) выражением широкой авторитарной парадигмы российской традиционной культуры (поскольку предпосылки возникли задолго до XVII века).
Почему так вышло? Как правило историки указывают на тяжелое положение России: бедная земля, куча врагов, народ в целом «откочевывал» в более благоприятные регионы.
Так что власть боялась остаться «без людей», которые могли бы кормить военно-служилую прослойку.
Проблема в том, что дворянство, при Петре Великом или Иване Грозном служившее фактически пожизненно, в XVIII веке постепенно превратилось в привилегированную касту с минимумом обязательств.
Эпоха дворцовых переворотов фактически привела к тому, что монарх попал в зависимость от гвардии и придворных. А крепостное крестьянство стало фактически бесправным.
Историки (в частности, Б. Н. Миронов) выделяют аж три формы крепостного права — частное, корпоративное и государственное.
В первом случае субъектом зависимости был помещик; во втором — сельская община; в третьем — государство. Причём в XVIII и первой половине XIX века именно община обладала зачастую не менее жёсткой властью над крестьянами, чем помещик или казённые структуры.
Она контролировала распределение земли, регулировала хозяйственные циклы, определяла, может ли человек заняться промыслом вне деревни или покинуть её.
Член общины был связан круговой порукой, обязанностью участвовать в принудительном севообороте, внутренним судом и местными налоговыми обязательствами.
Если от государства или помещика можно было попытаться как-то скрыться — сбежать, саботировать, воспользоваться «дырками» в управлении, — то община стояла рядом, наблюдала каждое движение и пресекала отклонения от нормы практически мгновенно.
А беспокойных всегда можно было отдать в иную форму зависимости, в рекруты. Воевали тогда фактически пожизненно.
В итоге крестьянин существовал сразу в тройной системе зависимости. С одной стороны, он был налоговым поданным верховной власти; с другой — собственностью или прикреплённым ресурсом помещичьего хозяйства; с третьей — членом общины, перед которой нес ответственность.
И очень долгое, запоздалое освобождение от крепостного состояния шло фактически теми же тремя волнами: сначала, в 1860-е, крестьяне были освобождены от частновладельческой зависимости (но временнообязанное положение сохранялось ещё до 1880-х гг., кое-где и дольше).
Затем в 1905 году — от государственных обязательств через ликвидацию выкупных платежей (но если бы не Первая революция — платили бы и платили до 1930-х гг.).
Наконец, столыпинская реформа (очень неоднозначная и горячо обсуждаемая) попыталась разрушить силу общины, позволив выходить из неё с наделом. Но этот процесс так и не был завершён: к 1917 году большинство крестьян продолжало жить внутри общинного порядка, который удерживал их в рамках старых структур.
Таким образом, российская система крепостничества не сводилась к простой схеме «помещик — крестьянин». И первоначально была порождена стремлением государства к выживанию и усилению (чего не вышло у тех же поляков-литовцев или осколков Золотой Орды).
Она была всеобъемлющей моделью социального устройства, в которой разные уровни власти накладывались друг на друга, образуя тройную сеть зависимостей. А не-крестьяне также были отягощены различными обязанностями, за исключением привилегированной прослойки.
Оттуда во многом и проистекает поначалу всеобщее одобрение Февральской революции: каждая прослойка восприняла это как слоган «конец обязательствам, начало прав и свобод».
Этот аспект неоднократно рассматривался тут на примере поведения казачества, крестьянства и даже священнослужителей в период Революций и Гражданской войны.
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!