— Ключи на стол положи, Тань. И давай без сцен, у меня давление.
Звук металла о дешевую клеенку в цветочек прозвучал как выстрел. Нет, даже не как выстрел — как удар молотка судьи. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.
Татьяна замерла с чашкой в руке. Кофе, который она налила себе пять минут назад, уже остыл, покрылся противной белесой пленкой. Пить его расхотелось. Она перевела взгляд с ключей — стареньких, с брелоком в виде облезлого мишки, которого она же, Танька, и дарила маме десять лет назад, — на мать.
Галина Петровна сидела напротив, поджав губы. На лице — маска вселенской скорби, которая обычно надевалась перед тем, как попросить денег или обвинить старшую дочь в черствости. Но сейчас денег не просили. Сейчас у неё забирали жизнь. Точнее, кусок жизни, в который она вложила последние пять лет.
— Мам, ты чего? — голос у Татьяны предательски дрогнул, срываясь на сип. — Какие ключи? Это же от бабушкиной квартиры. Я там обои только в прошлом месяце доклеила...
— Вот и спасибо тебе за обои, — мать махнула рукой, словно отгоняла назойливую муху. — Хорошо поклеила, чистенько. Ленке с ребенком как раз въехать будет приятно. А то у них в съемной, сама знаешь, клоповник.
— Ленке? — Татьяна медленно поставила чашку на стол. Жидкость плеснула через край, растекаясь темной лужей по клеенке, подбираясь к тем самым ключам. — Мам, мы же договаривались. Мы же... Я же ипотеку хотела брать под залог этой квартиры, чтобы сыну студию купить. Ты же сама говорила: «Танька, делай ремонт, квартира твоя будет, ты за бабкой дохаживала».
Галина Петровна тяжело вздохнула, потянулась к пузырьку с корвалолом, который стоял на столе в качестве стратегического оружия.
— Мало ли что я говорила, Татьяна! Обстоятельства изменились! — она повысила голос, сразу переходя в наступление. — Ленка одна! У неё Артемка маленький, муж сбежал, алиментов — кот наплакал. А ты? Ты, Танька, в шоколаде. Ты при муже! У вас двушка, машина, дача. Стыдно должно быть, мать кусками рвать.
— Артемке шестнадцать лет, мам, — тихо сказала Татьяна. — И он на мопеде ездит, который я ему подарила. А «муж», который сбежал — это третий по счету сожитель.
— Не смей считать чужие беды! — Галина Петровна хлопнула ладонью по столу. — Ты старшая! Ты должна понимать! Я решила: квартиру переписываю на Лену. Дарственную завтра оформляем. Тебе ключи зачем? Ездить туда, пыль гонять? Всё, отдавай. И не смотри на меня волком, я мать, я лучше знаю, кому нужнее.
Татьяна смотрела на мать и видела не родного человека, а чужую, холодную женщину в застиранном халате. В голове крутилась глупая мысль: «Я же смеситель там поменяла неделю назад. Немецкий. Пять тысяч стоил».
— А деньги за ремонт? — спросила она, чувствуя, как внутри, в груди, разгорается холодный, злой огонь. — Я туда вложила триста тысяч за этот год. Окна, проводка, трубы. Вернете?
Мать посмотрела на неё с таким искренним изумлением, будто Татьяна предложила продать родину.
— Какие деньги, Таня? Ты с сестры деньги требовать будешь? С сироты при живом отце? У тебя совести совсем нет? Пашка твой на заводе работает, шабашит, у вас деньги куры не клюют, а у Ленки сапог зимних нет! Всё, разговор окончен. Ключи оставила и иди, у меня сериал начинается. И мусор захвати по дороге, ведро полное.
Татьяна молча встала. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Ей хотелось заорать, перевернуть этот липкий стол, швырнуть ключи в стену. Но привычка быть «хорошей», «удобной», «старшей» сработала как стальной ошейник.
Она полезла в сумку, выудила связку. Звякнуло.
— Подавись, — сказала она тихо.
— Что?! — встрепенулась мать.
— Поставила, говорю.
Татьяна вышла в прихожую. Там пахло старой обувью и мокрой шерстью — запах, который всегда вызывал у неё тоску. Надела пуховик, который носила уже четвертый сезон («зато детям нужнее»), и вышла в подъезд, не попрощавшись. Мусорное ведро она, конечно, не взяла.
На улице ноябрь показывал свой мерзкий характер. Темнота навалилась уже в четыре часа дня, небо было цвета грязной половой тряпки. Под ногами хлюпало, а сверху сыпалась какая-то ледяная крупа, которая сразу таяла на лице, смешиваясь со злыми слезами, которые Татьяна всё-таки не удержала.
До остановки идти минут десять. Она шла, не разбирая дороги, и в голове крутилась одна и та же пластинка.
«Ты при муже».
При муже. Пашка. Её Пашка — золотой мужик, но какой ценой ему это золото достается? Грыжа позвоночная от баранки, руки в масле, домой приходит — падает. Они эту двушку свою зубами выгрызали, на макаронах сидели в девяностые. А Ленка? Ленка была «красивая». Ленка искала принцев. Находила, рожала, приносила матери в подоле проблемы, и Татьяна бежала решать. Танька, договорись с врачом. Танька, устрой в садик. Танька, займи до получки (без отдачи).
Но квартира бабушки... Это был их с Пашкой свет в конце тоннеля. Сын, Димка, возвращается из армии весной. Куда ему? В их двушку, в проходную комнату? Думали — продадут бабушкину «хрущевку», возьмут ипотеку на студию, закроют первоначальный взнос. Мать же кивала! Год кивала! «Делай, Танюша, делай ремонт, чтоб цена выше была».
Татьяна поскользнулась. Нога поехала на предательском бугре льда, припорошенном снегом. Она неловко взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но гравитация победила. Упала тяжело, на бок, больно ударившись бедром и локтем.
— Черт! — выдохнула она, лежа в ледяной жиже.
Мимо проходила женщина с собачкой. Собачка, йорк в попонке, тявкнула. Женщина брезгливо потянула поводок:
— Женщина, ну что вы разлеглись, пьяная, что ли?
Татьяна не ответила. Она лежала на холодном асфальте и смотрела в черное небо. Хотелось остаться здесь. Просто примерзнуть к асфальту и не вставать. Не идти домой, не смотреть в глаза мужу, которому придется сказать: «Паш, мы лохи. Мы опять лохи».
Кое-как поднялась. Пуховик сбоку был в грязи. Колготки, кажется, поехали.
В автобусе было душно и тесно. Пахло перегаром, чьими-то духами «Красная Москва» и мокрыми куртками. Татьяну зажали между тучным мужчиной и поручнем. Телефон в кармане вибрировал. Мать. Наверное, звонит сказать, что она всё-таки забыла мусор. Или что Ленке нужно помочь перевезти вещи.
Татьяна достала телефон. На экране высветилось: «Мамуля». Сбросила. Выключила звук.
Впервые за сорок восемь лет.
Дома пахло жареной картошкой с луком. Этот запах, простой, домашний, немного успокоил, но тут же накатил новый приступ вины. Пашка жарил. Пришел со смены и встал к плите, пока она выслушивала приговор.
— Танюх, ты? — голос мужа из кухни звучал хрипло. — Чего так долго? Я уж думал, тебя волки съели.
Татьяна разулась, стянула грязный пуховик, стараясь не показать дырку на рукаве. Прошла на кухню. Павел сидел за столом в майке-алкоголичке, перед ним дымилась сковорода. Он выглядел постаревшим. Седина в висках, глубокие морщины у глаз.
— Ну чего? — он поднял на неё глаза. Сразу всё понял. — Лица на тебе нет. Опять Галина Петровна кровь пила?
Татьяна опустилась на табуретку. Сил врать не было. Сил говорить правду — тоже.
— Паш... Она квартиру Ленке отдает.
Павел замер с вилкой у рта. Медленно положил её на тарелку.
— В смысле — отдает? Дарственную?
— Завтра оформляют. Сказала: «Ты при муже, а Ленка сирота казанская». Ключи забрала.
Павел молчал минуту. В этой тишине слышно было, как гудит старый холодильник «Саратов», который они всё собирались поменять, да деньги уходили то на учебу Димке, то на зубы теще, то на тот самый проклятый ремонт в бабушкиной квартире.
— А ремонт? — тихо спросил Павел. — Триста штук, Тань. Мои «шабашные». Мы ж договаривались...
— Сказала: «Ленке нужнее».
— Нужнее... — Павел усмехнулся, но улыбка вышла страшной. — А нам, значит, не нужнее? Димке в казарму возвращаться? Или мне на вторую работу идти, чтоб ипотеку с нуля тянуть?
Он встал, подошел к окну. Спина у него была напряженная, каменная.
— Я тебе говорил, Тань. Год назад говорил: оформляй бумаги, пока ремонт не начали. А ты: «Это же мама, мама не обманет».
— Паш, не бей лежачего, — прошептала Татьяна. Слезы снова покатились, горячие, соленые. — Я ж не думала... Она же в глаза смотрела...
— В глаза... — Павел резко обернулся. — Значит так. Завтра едем туда. Снимаем всё. Смеситель, унитаз новый, ламинат, если сможем отодрать. Обои обдирать не будем, хрен с ними. Но технику, люстры, розетки — всё, что я своими руками крутил, я заберу. Пусть Ленка в бетонных стенах живет, раз ей «нужнее».
— Паш, ты что... — Татьяна испуганно прижала руки к груди. — Нельзя так. Это же война будет.
— А сейчас что? Мир, дружба, жвачка? — Павел стукнул кулаком по подоконнику. — Нас кинули, Тань! Как котят! На бабки кинули, на время, на надежду! А ты всё «нельзя так»? Тебе пятьдесят скоро, а ты всё перед мамкой на задних лапках пляшешь?
В этот момент телефон Татьяны, лежащий на столе, засветился. Снова «Мамуля». И сообщение следом. Татьяна машинально скосила глаза.
*"Тань, мы тут с Леной подумали. Там в квартире плита газовая старая, страшно включать. У вас же на даче электрическая стоит, хорошая, вы все равно зимой не ездите. Привези завтра, а то Леночка боится газа"*.
Павел тоже прочитал. Наклонился, прочитал вслух, с выражением.
— Леночка боится газа, — повторил он. — А совести Леночка не боится?
Он посмотрел на жену. Взгляд был жесткий, требовательный.
— Выбирай, Татьяна. Или ты завтра везешь им плиту и можешь там оставаться, нянчить Леночку до пенсии. Или мы начинаем жить для себя. Димка придет — придумаем что-нибудь. Но кормить этих... я больше не буду. Ни копейки.
Татьяна смотрела на мужа. Внутри всё дрожало. Страх перед материнским гневом, въевшийся с детства, боролся с обидой и здравым смыслом.
— Я не повезу плиту, — сказала она тихо.
— И трубку не бери, — добавил Павел. — Садись есть. Картошка стынет.
Ночь прошла в полубреду. Татьяне снилось, что она клеит обои, а они отваливаются и превращаются в змей. Мать стояла рядом и смеялась, а Ленка примеряла её, Татьянино, свадебное платье.
Утром она встала с тяжелой головой. Павел ушел на работу рано, оставив записку: «Вечером поговорим про план действий. Держись».
Она собиралась на работу (Татьяна работала старшим кладовщиком на логистическом складе — работа собачья, весь день на ногах, сквозняки), когда в дверь позвонили.
На пороге стояла Ленка.
Младшая сестра выглядела, как всегда, «эффектно». Ярко-розовый пуховик, нарощенные ресницы, которые задевали брови, в руках — смартфон последней модели (в кредит, который платила мать с пенсии).
— Привет, сеструха! — Ленка бесцеремонно протиснулась в коридор, пахнув приторно-сладкими духами. — А ты чего трубку не берешь? Мать вся извелась, давление двести!
— Я на работу опаздываю, — сухо сказала Татьяна, застегивая сапоги. — Чего тебе?
— Да дело есть, на миллион! — Ленка хихикнула, по-хозяйски заглядывая в зеркало. — Слушай, мы сегодня к нотариусу едем, оформляться. Мать сказала, ты ключи отдала, молодец. Но там тема такая... Короче, нотариус сказал, нужна какая-то справка, что ты не претендуешь. Ну, типа, отказ от доли в наследстве бабушкином. Мы же тогда, после смерти ба, в наследство не вступали, мать всё на себя оформила, но ты там прописана была на момент приватизации... В общем, какая-то бюрократия. Поехали с нами? Подмахнешь бумажку, и мы от тебя отстанем.
Татьяна замерла.
— Отказ?
— Ну да. Формальность! — Ленка махнула рукой с длинными острыми ногтями. — Ты же всё равно при муже, тебе эта халупа зачем? А я её продам, наверное.
— Продашь? — у Татьяны пересохло в горле. — Ты же жить там собиралась. Артемка, школа рядом...
— Ой, да ну, — скривилась Ленка. — Район там отстой, алкаши одни. Я уже нашла вариант! Продаем эту, мать добавляет свои «гробовые», плюс маткапитал мой (я его обналичила через схему одну), и берем двушку в новостройке! В ипотеку, конечно, но мать обещала помогать платить.
Татьяну словно обухом по голове ударили.
— Мать обещала платить ипотеку? — переспросила она. — С пенсии в восемнадцать тысяч?
— Ну почему с пенсии? — Ленка удивилась. — Она сказала, ты поможешь. У вас же Димка в армию ушел, расходы упали. Мать говорит: «Таня добрая, она не бросит сестру на улице».
В ушах зазвенело. Мир качнулся. То есть, план был такой: забрать у Татьяны квартиру, в которую Татьяна вложила душу и деньги, продать её, купить новостройку Ленке, а ипотеку за эту новостройку снова должна платить Татьяна? Потому что она «добрая»?
— Я не поеду ни к какому нотариусу, — сказала Татьяна ледяным тоном.
— В смысле? — Ленка перестала улыбаться. — Тань, не начинай. Мать там с ума сходит. Она уже такси вызвала. Сказала, если ты не подпишешь, она на тебя в суд подаст. Что ты у неё деньги воровала.
— Что?! — Татьяна поперхнулась воздухом.
— Ну, она так сказала. Типа, ты когда ремонт делала, чеки подделывала. Я не вникала, Тань. Мне квартира нужна. Поехали, а? Не будь стервой. Тебе жалко, что ли? У тебя вон, — она кивнула на комнату, — ковры, хрусталь. Живешь как барыня.
Татьяна посмотрела на сестру. Впервые за много лет она увидела её ясно. Не бедную девочку, которой не везет в любви. А хищницу. Глупую, жадную, ленивую хищницу, которую выкормила собственными руками.
— Уходи, — сказала Татьяна.
— Чего?
— Вон пошла. Из моего дома. Вон! — гаркнула Татьяна так, что Ленка отшатнулась и ударилась спиной о вешалку.
— Ты... Ты больная! Я маме всё расскажу! Ты пожалеешь!
Ленка выскочила в подъезд, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Татьяна осталась стоять в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись.
Она достала телефон. Набрала Пашку.
— Паш... Я на работу не пойду сегодня. Я беру отгул.
— Что случилось? Ленка приходила?
— Приходила. Паш, они продавать квартиру хотят. И на меня ипотеку вешать. Но это не главное.
— А что главное?
— Главное, Паша, что я вспомнила. Я вспомнила, что когда бабушка умерла, мы с матерью ходили к нотариусу. И я тогда *не писала* отказ. Я писала заявление о вступлении в наследство. Просто потом мать сказала: «Пусть документы у меня полежат, целее будут». И я забыла. Понимаешь? Я двадцать лет думала, что квартира мамина, а она... она, кажется, наполовину моя. Официально.
Павел помолчал. Потом присвистнул.
— Вот это поворот. Так, Танька. Ищи документы. Где они могут быть?
— У матери. В серванте, в нижней полке, в коробке из-под чешских сапог. Она там всё хранит.
— Езжай туда. Прямо сейчас. Пока они с Ленкой катаются по своим делам и ищут другого нотариуса. У тебя ключи от материнской квартиры есть?
— Есть. Свои я не отдала.
— Езжай. Перерой там всё. Найди это свидетельство. Если оно есть — мы их порвем.
Татьяна входила в квартиру матери как вор. Руки потели, ключ в замке проворачивался с трудом — заедал, как всегда. «Надо бы смазать», — привычно подумала она и тут же одернула себя. Пусть Ленка смазывает.
В квартире было тихо. Пахло корвалолом и старой пылью. Тиканье ходиков на стене казалось оглушительным. Татьяна, не разуваясь, прошла в зал. Вот он, старый полированный сервант, свидетель всей их жизни. Хрустальные ладьи, которые никогда не доставали, фарфоровые пастушки...
Она открыла нижнюю дверцу. Коробка из-под сапог «Цебо» была на месте.
Татьяна села на пол, вывалила содержимое на ковер. Квитанции за свет за 1998 год, открытки, инструкции от холодильника... Паспорт отца. Свидетельство о смерти бабушки.
А вот и оно. Свидетельство о праве на наследство.
Она развернула пожелтевшую бумагу.
«...в 1/2 доле... Иванова Татьяна Сергеевна...»
Половина. Ровно половина квартиры принадлежала ей уже двадцать лет. Мать всё это время врала. Врала, глядя в глаза. Брала деньги на «коммуналку за всю квартиру», хотя Татьяна должна была платить только за половину. Заставляла делать ремонт в «своей» квартире, выдавая это за великую милость.
Татьяна сидела на полу, сжимая бумажку. Слезы высохли. Осталась только холодная, кристальная ясность.
Она начала складывать бумаги обратно, как вдруг её взгляд упал на плотный конверт, заклеенный скотчем. Сверху почерком матери было написано: «ЛЕНЕ. НЕ ОТКРЫВАТЬ».
Любопытство? Нет, скорее инстинкт самосохранения заставил Татьяну надорвать край.
Внутри лежала сберкнижка. И договор банковского вклада.
Татьяна открыла книжку. Дата открытия — пять лет назад. Суммы... Регулярные пополнения.
10 000. 15 000. 5 000.
Каждый месяц.
Татьяна узнавала эти суммы.
«Тань, дай пять тыщ, на лекарства не хватает».
«Тань, дай десятку, стиралка сломалась».
«Тань, на зубы надо отложить».
Она отдавала. Отрывала от семьи, от Димки, от себя. А мать... Мать складывала их на счет. На имя Елены Петровой.
Итоговая сумма внизу страницы заставила Татьяну охнуть.
Миллион двести тысяч рублей.
Это были её деньги. Деньги Паши. Деньги, на которые они могли бы уже давно купить ту самую студию.
В прихожей хлопнула дверь.
Послышались голоса.
— Да не бойся ты, она дура, она подпишет, — голос матери звучал бодро, никакого давления и в помине не было. — Я ей скажу, что у меня рак, она всё подпишет. Поревет и подпишет. Она ж безотказная, как автомат Калашникова.
— Мам, а если муж её полезет? — голос Ленки.
— Пашка-то? Да он валенок. Куда он полезет? Мы сейчас чайку попьем, я ей позвоню, поплачу... Ой, а чего дверь не закрыта?
Шаги приближались к залу.
Татьяна медленно поднялась с пола, сжимая в одной руке свидетельство о собственности, а в другой — сберкнижку сестры с украденным миллионом.
Она стояла посреди комнаты, в грязных сапогах на парадном ковре, и ждала.
Мать вошла в комнату первой. Увидела Татьяну. Увидела бумаги в её руках.
Лицо Галины Петровны посерело мгновенно, по-настоящему, без всякого актерства.
— Таня? — прошептала она. — Ты... Ты как здесь?
Татьяна подняла сберкнижку повыше.
— Рак, значит? — спросила она тихо. — Безотказная, говоришь?
Она сделала шаг вперед. Мать попятилась и наткнулась на Ленку.
— А ну-ка, — Татьяна улыбнулась, и от этой улыбки Ленка икнула. — Садитесь, девочки. Разговор есть. Про ипотеку. И про статью сто пятьдесят девятую Уголовного кодекса. Мошенничество...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.