Квартира номер три, комната восемь. Угол, который Галя называла своим, пропах мандаринами и морозом, прорвавшимся с лестничной клетки.
На дворе стоял январь 1974 года. За окном шел липкий, серый снег, превращая тротуары на проспекте Калинина в бурую кашу, но здесь, внутри, царил дефицитный праздник. Галя выставила на клеенчатый стол все, что удалось достать к Викторушкиному повышению.
Утка, запеченная с яблоками, блестела янтарной глазурью — за нее Галя отдала две месячные нормы мяса из-под полы у мясника дяди Коли. Селедка под шубой. И, главное, «Оливье». Настоящее, с зеленым горошком и докторской колбасой, а не картофельно-яичная мешанина.
— Мамочка, не ёрзай, — прошептала Галя, поправляя на себе новое шерстяное платье цвета бордо.
Виктор, ее муж, стоял у окна, слегка отстраненный. Ему было тридцать, он был высок, с сильными руками и лицом, которое вот-вот должно было стать "лицом руководителя". Его партийная карьера шла в гору, и сегодня они ждали самого главного гостя — Серафиму Игнатьевну, его мать.
Свекровь, Серафима Игнатьевна, была воплощением «правильной» советской жизни. Жена крупного функционера из Райкома, дама с жесткой завивкой и взглядом, который оценивал окружающий мир исключительно в категориях полезности и соответствия линии партии.
Когда в прихожей раздался ее властный стук (два коротких, один длинный), в комнате стало на три градуса холоднее.
— Ну, что, Витенька, мы с тобой на посту? — голос Серафимы Игнатьевны всегда звучал так, будто она читает отчет на партсобрании.
Галя поспешила навстречу. Свекровь, не глядя на невестку, прошла мимо, сбросив на стул тяжелую каракулевую шубу. По всей комнате разнесся дорогой, резкий запах французских духов «Climat», которые Галя даже не мечтала увидеть в продаже.
— Ну-с, посмотрим, чем нас порадуешь, Галина, — Серафима Игнатьевна окинула стол взглядом, который мог бы выдержать разве что артиллерийский обстрел.
Она взяла вилку, попробовала «Оливье», затем мандарин.
— Мандарины водянистые. И почему колбаса не говяжья? Сказала же Витеньке — для такого случая нужно только высшее качество.
У Галочки внутри все сжалось. Она восемь часов простояла в очереди, чтобы купить эту докторскую!
— Серафима Игнатьевна, это… это очень приличная колбаса. У нас в городе…
— В твоем городе, Галочка, — свекровь припечатала, — может, и приличная. Но здесь, в столице, мы ценим стандарты.
Галя была из маленького рабочего городка под Рязанью. И эти ее «провинциальные стандарты» Серафима Игнатьевна вынимала из-под земли и тыкала в нее, как в нерадивого щенка, каждый раз, когда приходила в гости.
— Мама, перестань, — нехотя бросил Виктор, наливая в стопки «Столичную». — Все хорошо.
В этом «все хорошо» слышалось такое равнодушие, что Галю будто облили ледяной водой.
Они сели. За окном темнота казалась почти осязаемой. Зато внутри, под светом люстры, горели свечи, которые Галя купила в «Книжном мире» (почему-то там продавали свечи).
Наконец, Виктор, выпив половину стопки, кашлянул.
— Значит так, мамочка. Сегодня у нас двойной повод. Я, как вы знаете, официально назначен заместителем начальника Главного Планового Управления по Волховскому району.
Серафима Игнатьевна улыбнулась. Впервые за вечер ее лицо осветилось.
— Наконец-то! Я говорила твоему отцу — нужен нажим. Витя, это сто восемьдесят рублей оклада плюс премии. Двести восемьдесят как минимум! А не эти твои жалкие сто тридцать.
Галя почувствовала прилив тепла. Двести восемьдесят! Это уже серьезно. Они смогут наконец встать в очередь на кооператив! Начнется другая жизнь.
— И это еще не все, — торжественно произнес Виктор. — Мне официально обещали, что через год, если я закрою план по Волхову, мне выделят служебную «Волгу» ГАЗ-24. Не служебную, а в собственное пользование.
Галя, не сдержавшись, вскочила.
— Витенька! Ой, как хорошо! Я же говорила! Я знала, что ты далеко пойдешь!
Она бросилась его обнять. Виктор принял объятия несколько деревянно, похлопал ее по спине и аккуратно отодвинул.
— Да, Галя. Да. А теперь покажи-ка матери, что ты там купила для сервировки? Ты же говорила, что достала что-то особенное?
Галя сияла. Это был ее ход конем, ее вклад в эту новую, блистательную жизнь.
Она достала из шкафа, обернутый в вафельное полотенце, набор хрусталя «Тройка» — шесть высоких фужеров, шесть низких рюмок и графин. Белоснежный, тяжелый, он переливался под светом люстры всеми цветами радуги.
— Смотрите! Это с завода «Красный май». Мне Алевтина из профсоюза достала, я целую смену отработала на складе, чтобы в общую очередь попасть. Это же настоящая Чехия, практически!
Серафима Игнатьевна склонилась над хрусталем. Провела пальцем по грани.
— Да, неплохо. Для быта сойдет. Изящно, — сказала она, но в ее голосе уже не было злости. В нем была лишь холодная, убийственная целесообразность. — А теперь, Галина, садись. Нам нужно обсудить дальнейшие планы Виктора.
Галя, возбужденная похвалой, села. Напряжение в комнате вдруг стало невыносимым, словно перед грозой.
— Витенька теперь крупный работник, Галина, — начала свекровь, не глядя на нее, а обращаясь исключительно к сыну. — У него серьезный статус. И этот статус требует… соответствия.
Виктор молчал. Его взгляд был прикован к графину, который он медленно наполнял водкой.
— Мы, конечно, тебе благодарны, Галина, за твою заботу, за колбасу, и даже за хрусталь. Но ты сама понимаешь, кто ты, и кто теперь Витя. Он скоро будет принимать на даче гостей из обкома, а не сидеть в этой… комнатушке. А ему нужна *жена*.
Галя вздрогнула.
— Я… я его жена.
— Юридически — да, — сухо подтвердила Серафима Игнатьевна. — Но по факту, Галя, ты — с нашего комбината. Ты по-прежнему работаешь на конвейере. Ты закончила техникум, а не университет. Ты не можешь говорить по-французски, не знаешь, как себя вести с женой первого секретаря Райкома, и боишься подойти к магазину «Березка» ближе, чем на сто метров.
Галя почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком.
— Серафима Игнатьевна, я же училась! Я читаю!
— Читаешь что? «Работницу» и «Крестьянку»? — усмехнулась свекровь. — Витеньке нужна Светлана. Дочь Заместителя Председателя Горкома. Она закончила МГИМО, знает три языка и, главное, у нее уже есть двухкомнатная кооперативная квартира в центре. Это решит вопрос с жильем *сразу*.
Галя обернулась к Виктору, требуя опровержения, защиты, хоть какого-то человеческого участия.
— Витя? Что это значит?
Виктор поднял на нее глаза. Они были совершенно пустые. Глаза функционера, который взвешивает плюсы и минусы проекта.
— Галя, ты же сама видишь. Это необходимо для дела, понимаешь? Светлана — это связи, это будущее. Нам нужно двигаться вперед. Я не могу всю жизнь жить в этой коммуналке и прятать тебя, когда приходят товарищи. Ты не… соответствуешь.
«Не соответствуешь». Эти два слова ударили сильнее, чем пощечина. Они обесценили семь лет их жизни, сотни ночей в очереди за дефицитом, ее титаническое усилие, чтобы быть «правильной» женой восходящего партийного работника.
Она посмотрела на свекровь. Та сидела с выражением торжествующего спокойствия, словно только что выиграла шахматную партию.
— Ты знала, — прошептала Галя, обращаясь к Серафиме Игнатьевне. — Ты давно это решила.
— Я думала о карьере сына, Галина. И о своей репутации. Скажи спасибо, что Витенька вообще на тебе женился, провинциалка, — прошипела свекровь, наслаждаясь моментом. — Мы тебе, конечно, поможем. Я попрошу отца, он устроит тебя на завод, дадим тебе комнатку в общежитии, чтобы ты не скиталась. Ты получишь… двести рублей отступных.
Двести рублей. За семь лет жизни. Стоимость одного хорошего шерстяного пальто.
Галя медленно встала. Горячий, обжигающий гнев смыл всю ее прежнюю робость. Ее взгляд упал на стол, на этот проклятый, блистающий хрусталь.
— Двести рублей? Ты меня за двести рублей покупаешь, Виктор? А за сколько ты свою совесть продал?
— Галя, не устраивай сцен, — предупредил Виктор, глядя на мать.
Серафима Игнатьевна брезгливо отмахнулась.
— Пусть поплачет. Истерики — это все, на что она способна.
Но Галя не плакала. Она шагнула вперед и взяла в руку графин. Тяжелый, дорогой, переливающийся в свете свечей.
— Ты знаешь, Витя, — голос ее был тихим, ровным, но в нем звучала сталь. — Этот хрусталь. Он достался мне непросто. Восемь часов стояния. А знаешь, откуда он на самом деле? И не Чехия это вовсе. Это был «набор» для тебя.
Виктор нахмурился.
— Что ты несешь?
— Тот самый «подарок», который ты передал Зампреду, чтобы он подписал твой перевод в Главное Управление? Помнишь? Ты просил меня поехать в Кузьминки и забрать «кое-что» из подпольного цеха? Ты сказал, что это будет «благодарность».
Серафима Игнатьевна вскочила, как ужаленная.
— Молчать, Галина! Ты не понимаешь, о чем говоришь! Это клевета!
— Нет, Серафима Игнатьевна. Это не клевета, — Галя улыбнулась ей, самой страшной улыбкой, на которую была способна. — Я ведь помогала Вите. Я все знаю про «Волховский план». Я знаю, где он хранит деньги, которые не провел через кассу. И я знаю, что за твое повышение заплачено не только этим хрусталем.
Виктор побледнел. Его карьера, его «Волга», его двести восемьдесят рублей оклада — все висело на волоске.
— Где деньги, Галя? — прошипел он.
— А вот это — сюрприз, — Галя подняла графин выше. — Ты ведь даже не спросил, что было в моем рюкзаке, когда я вернулась из командировки в Псков две недели назад, Витя? Ты думал, там были только валенки для тети Зины.
Виктор стоял в оцепенении. Серафима Игнатьевна тяжело дышала, хватаясь за сердце. Партийный скандал, связанный с хищением, был бы не просто концом карьеры, это была бы тюрьма.
— В моем рюкзаке, — продолжила Галя, — были не валенки. Были сто долларов в старых купюрах, которые ты собирался поменять через своего друга-спекулянта. Завтра же ты должен был купить на них новую зимнюю резину для будущей «Волги». Но ты не спросил. Тебе было плевать на меня и мой рюкзак.
Виктор шагнул к ней.
— Отдай мне их! Немедленно! Это не твои деньги!
— Мои, Витенька, — Галя покачала головой. — Это мои отступные. Семь лет жизни. Заработок, который ты не ценил. Двести рублей, говоришь? Нет. Сто долларов. Через «Березку» я получу за них шестьсот рублей. Хватит на дорогу в Рязань и на то, чтобы снять комнату.
Она поставила графин на стол. Он зазвенел.
— А теперь, — Галя оглядела комнату, — вы можете сидеть в этой квартире, праздновать ваше повышение, вашу Светлану и ваши новые стандарты. А я ухожу. Только знай, Виктор: если ты попробуешь забрать эти деньги, если ты попытаешься меня преследовать или шантажировать, я пойду в Райком. И расскажу, как «честный коммунист» Витенька получал свое повышение.
Она повернулась к Серафиме Игнатьевне.
— И насчет хрусталя, Серафима Игнатьевна. Он, конечно, низкого качества. Но даже он не стоит того, чтобы им обмывать такую грязную сделку.
Галя схватила свою старую, поношенную сумку, в которую еще утром положила те самые сто долларов. Натянула свое старое, невзрачное пальто. Она не взяла ни одной вещи, подаренной Виктором.
Она прошла мимо стола. Задержалась на секунду. И легким движением, больше похожим на мимолетное касание, смахнула хрустальный набор «Тройка» со стола на пол.
Звон был ошеломительным. Как будто разбилось само это торжественное, надуманное счастье. Фужеры, рюмки, графин — все разлетелось на тысячи мелких, сверкающих осколков, отражая свет мандаринов и свечей.
— Счастливого нового статуса, товарищ Заместитель Начальника, — бросила Галя, глядя Виктору в глаза, полные ужаса.
Она вышла из комнаты восемь, оставив за собой запах французских духов, битого хрусталя и абсолютного, торжествующего одиночества. Дверь захлопнулась. За окном шел серый, липкий советский снег. Но Галя шла на вокзал. И впервые за семь лет она чувствовала себя абсолютно свободной.