Тот день был ничем не примечательным. Четверг, конец рабочего дня. У Алисы ныла спина от долгого сидения за отчетом, и она мечтала о горячей ванне и тишине. Собираясь, она заметила, что забыла дома планшет с нужными файлами. Решение созрело мгновенно: заехать домой, а потом, возможно, зайти в магазин. Сергей, ее муж, должен был быть на совещании до позднего вечера, так что дома никого не будет.
Она подъехала к своему пятиэтажному дому, и первое, что она увидела, — это свою же машину, серебристый хэтчбек, припаркованный в неположенном месте, под самым окном их спальни. Алиса нахмурилась. Она же одолжила ее Кате сегодня утром. Подруга позвонила в слезах, сказала, что ее старый автомобиль снова заглох на трассе, а ей срочно нужно к клиенту на другой конец города. Алиса, не раздумывая, отдала ключи.
«Наверное, вернула раньше», — мелькнула мысль. Но почему тогда не позвонила? Алиса припарковалась за своей же машиной и вышла, намереваясь забрать ключи из почтового ящика, куда Катя обычно их клала.
Она сделала шаг и замерла.
В машине кто-то был. Двое. На переднем пассажирском сиденье, том самом, на котором она ездила все эти пять лет, полулежала Катя. Ее светлые волосы были растрепаны. А мужской силуэт за рулем, склонившийся к ней… Алиса узнала его по посадке головы, по очертаниям плеч. Это был Сергей. Ее муж.
Он нежно, без всякой спешки, целовал Катю в шею. Та закрыла глаза, ее губы тронула блаженная улыбка. В стекло был брошен Алисин любимый шелковый шарфик, подарок Людмилы Петровны на прошлый Новый год. Он, словно стыдливая занавеска, прикрывал салон от посторонних глаз, но Алиса стояла под углом и видела все.
Весь мир сузился до этой картинки за тонированным стеклом. Звуки улицы — смех детей на площадке, гул трамвая — исчезли. В ушах стоял звенящий вой тишины. Ноги стали ватными. Она не чувствовала, как пальцы разжались, и сумка с грохотом упала на асфальт, рассыпав по луже монетки и тюбик губной помады.
Грохот был оглушительным. Фигуры в машине вздрогнули и резко разъединились. Сергей отпрянул к своему окну, Катя метнулась к ее стороне, с испугом и стыдом вглядываясь в полумрак. Их взгляды встретились. Глаза Кати, такие знакомые, дружеские, теперь стали чужими и перепуганными. В них мелькнула паника, а затем что-то вроде немого оправдания.
Дверь со стороны водителя распахнулась. Сергей выпрыгнул, поправляя пиджак. Его лицо было бледным, но не от ужаса, а скорее от раздражения, словно его отвлекли от важного дела.
— Алиса… Что ты тут делаешь? — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко.
Она не могла говорить. Горло сжал тугой ком. Она только смотрела на него, потом на Катю, которая медленно, словно в воде, вышла из машины. Катя не отпустила руку Сергея, когда он помог ей выйти. Их пальцы сплелись. Этот маленький жест ударил сильнее, чем сам поцелуй.
— Ты… ты же на совещании, — наконец выдавила Алиса, и ее собственный голос показался ей писком чужого ребенка.
— Совещание отменили, — отрезал Сергей. Он перевел взгляд на Катю, потом снова на жену. — Алиса, не надо сцен. Давай пойдем домой, поговорим.
— Поговорим? — эхо повторило его слово. Внутри у нее что-то надломилось, и на смену оцепенению пришла волна леденящей ярости. — О чем? О погоде? Или о том, почему моя лучшая подруга и мой муж целуются в моей же машине, накрывшись моим шарфиком?!
Катя опустила глаза, но ее рука все еще цепко держала Сергея.
— Аля, прости… Мы не хотели тебя ранить, — тихо начала она, и в этой фразе прозвучала такая ужасающая, банальная фальшь, что Алисе стало физически плохо. — Это просто… случилось. Мы не смогли больше скрывать.
— Скрывать? — Алиса засмеялась, и этот звук был похож на лай. — Сколько? Месяц? Два? Год? Когда, интересно, это началось? Когда ты приходила ко мне «поплакать» о своих неудачных романах? Или когда он оставался «работать в офисе»?
Сергей выпрямился. Раздражение в его глазах сменилось холодной решимостью, которую она знала по деловым переговорам.
— Хватит, Алиса. Да, я и Катя… мы вместе. Это настоящее. То, что было между нами… — он махнул рукой в ее сторону, — это уже давно не то. Ты и сама это чувствуешь.
Каждый его слово было как удар ножом. «Настоящее». Про их восемь лет браха он сказал «не то».
— И что теперь? — прошептала она, глядя на их сплетенные руки.
— Теперь я заеду за своими вещами, — сказал Сергей твердо. — И мы с Катей уедем. Дай нам время. Пожалуйста.
Он произнес это «пожалуйста» так, будто делал ей одолжение. Алиса больше не могла здесь стоять. Она отвернулась, подняла дрожащими руками сумку и, не глядя на них, побрела к подъезду. Ее спина горела под их взглядами.
В квартире пахло кофе, который они пили утром вместе. Было тихо и пусто. Она прошла в спальню и села на краешек кровати, на которой еще лежала его вчерашняя футболка. Тело била мелкая дрожь, как в лихорадке. Мысли путались, цепляясь за абсурдные детали: чек из химчистки, который надо забрать, его мамины пироги в морозилке…
И тут ее осенило. Людмила Петровна. Его мать, которая звонила ей чаще, чем собственному сыну, которая называла ее дочкой. Как ей сказать? Что сказать? «Ваш сын ушел к моей подруге»?
Звонок телефона разорвал тишину, заставив ее вздрогнуть. На экране светилось имя: «Свекровь». Сердце упало в пятки. Алиса смотрела на вибрирующий аппарат, не в силах поднять трубку. Звонок стих, но через минуту раздался снова. Настойчиво, неумолимо.
Она провела ладонью по лицу, смахивая предательски навернувшиеся слезы, и взяла трубку.
— Алис? Дорогая моя, это ты? — в трубке звучал ее привычный, бодрый голос. — Ты что не берешь? Я испекла твой любимый яблочный, с той самой крошкой. Решила, что вам со Сережей после рабочей недели надо сладенького. Он мне звонил, сказал, вы немного… поругались? Ерунда, милая, все бывает. Я уже еду к вам, поддержу тебя. Через двадцать минут буду. Кипяти чайник!
Не дав Алисе вымолвить ни слова, Людмила Петровна положила трубку.
Алиса медленно опустила телефон на колени и уставилась в стену, где висела их с Сергеем большая свадебная фотография. Она улыбалась на ней так широко и наивно, что теперь казалось, что смотрит на совсем другого человека.
«Она едет», — пронеслось в голове. И этот факт в данный момент пугал ее почти так же сильно, как и только что увиденное в машине.
Двадцать минут ожидания растянулись в бесконечность. Алиса металась по квартире, как раненая зверушка. Она пыталась собрать мысли в кучу, но они рассыпались, цепляясь за обрывки воспоминаний: смех Кати на ее прошлом дне рождения, спокойное лицо Сергея за утренней газетой, властные объятья Людмилы Петровны, которая всегда пахла ванилью и духами «Красная Москва».
Она не успела даже решить, что делать. Позвонить Сергею? Кричать? Плакать? Но внутри была только ледяная пустота и гулкое, нарастающее ощущение кошмара. Механически она наполнила чайник и поставила его на конфорку. Руки сами выполняли привычные действия, пока разум отказывался работать.
Ровно через двадцать один минуту в дверь постучали. Не звонок, а именно тот самый властный, отрывистый стук, который не терпел промедления. Алиса вздрогнула. Она подошла к двери, глянула в глазок. На площадке, закутанная в дорогую норковую палантину, стояла Людмила Петровна. В одной руке – сумка-термос, из которой, Алиса знала, пахло пирогом, в другой – вместительная кожаная сумочка, всегда битком набитая нужными и ненужными вещами. Ее лицо, обычно полное и румяное, сейчас казалось сосредоточенным и строгим.
Алиса открыла дверь.
— Ну, наконец-то, — свекровь шагнула внутрь, окинув быстрым, оценивающим взглядом прихожую и саму Алису. — И что это ты такая бледная? Совсем без крови в лице. Небось, с утра ничего не ела. Я так и знала.
Она прошла на кухню, не снимая пальто, будто собиралась не засиживаться. Поставила сумку на стол и принялась доставать пирог, завернутый в полотенце, две тарелки, которые она, видимо, принесла с собой, потому что считала Алисины недостаточно глубокими.
— Мама… — начала Алиса, запинаясь, оставаясь стоять в проеме.
— Чайник кипит уже? Отлично. Садись, дорогая. Рассказывай, что у вас там с Сергеем на этот раз? Опять из-за его работы? Или ты ревновать начала? Я ему всегда говорю – жена не твой секретарь, домой надо приходить вовремя.
Людмила Петровна говорила быстро, не давая вставить слово, расставляя все по своим, заранее известным ей полочкам. Обычные бытовые трения. Ничего серьезного.
— Мама, это не из-за работы, — голос Алисы прозвучал хрипло и тихо. — Он… Сергей… он ушел.
Свекровь замерла на полуслове, держа в руках нож для пирога. Она медленно повернулась.
— Ушел? Куда ушел? В командировку? На рыбалку с коллегами? Говори яснее, Алиса, не тяни.
— Он ушел от меня. Совсем. Сегодня. Сейчас. — Алиса сглотнула ком в горле, чувствуя, как предательская дрожь подступает к подбородку. — Я застала их… в машине. С Катей. Моей Катей.
Она выпалила это, не в силах подобрать другие слова. Людмила Петровна не шелохнулась. Только ее брови медленно поползли вверх, а в глазах, обычно таких ясных, промелькнула целая буря: изумление, расчет, мгновенная оценка ущерба.
— С Катей? С этой… ветреной девицей? — произнесла она наконец, и в ее голосе прозвучало не столько осуждение, сколько раздражение, как от испорченного ингредиента в хорошо знакомом рецепте.
— Они… целовались. В моей машине. Он сказал, что это «настоящее». — Слезы, которых Алиса так держалась, наконец хлынули, беззвучные и горячие. Она опустилась на стул, уткнувшись лицом в ладони.
Послышались шаги. Людмила Петровна подошла, но не обняла. Она положила тяжелую руку Алисе на плечо и слегка потрепала его, как расшалившегося щенка.
— Ну-ну, поплачь, поплачь. Выпусти пар. Глупости все это.
— Какие глупости?! — Алиса взглянула на нее сквозь слезы. — Он ушел к моей лучшей подруге! Как это глупости?!
— Потому что мужчины, они как дети, — свекровь села напротив, сложив руки на столе. Ее тон стал наставительным, спокойным, как будто она объясняла урок. — Им нужно иногда побаловаться, почувствовать себя героями, покорителями. Особенно когда жена слишком привычна. Катя… она новенькая, яркая. Он перебесится.
Алиса слушала, не веря своим ушам.
— Перебесится? Мама, он сказал, что уезжает с ней! Он собирает вещи!
— И пусть соберет! — Людмила Петровна ударила ладонью по столу, и тарелки звякнули. — А ты что сделаешь? Побежишь выть на всех перекрестках? Выносить сор из избы? Нет, дорогая. Ты должна быть умнее.
Она наклонилась через стол, и ее взгляд стал жестким, почти колючим.
— Ты сейчас в самой выигрышной позиции. Ты — законная жена. Ты — обиженная сторона. И ты — моя невестка. А эта Катя… кто она? Дружок на час. Он поживет с ней в какой-нибудь съемной конуре, начнутся быт, ссоры, и он вспомнит, какой уютный был дом, какая ты у него хозяйка. И вернется. Но если ты сейчас устроишь истерику, начнешь делить шторы и сковородки, опозоришь его на работе… тогда он упрется. Мужчины гордые.
Алиса смотрела на нее, и ледяная пустота внутри начала заполняться другим чувством — медленным, ползучим ужасом. Ее боль, ее предательство, ее разбитая жизнь — все это в глазах свекрови превращалось в тактическую задачу, в шахматную партию.
— Так что ты предлагаешь? — прошептала Алиса. — Ждать? Притворяться, что ничего не случилось?
— Я предлагаю вести себя с достоинством, — поправила ее Людмила Петровна. — Не съезжать отсюда. Это твоя крепость. В конце концов, квартира-то ваша общая, да? И мой подарок, между прочим, я ведь в первоначальный взнос вкладывалась. Так что это наш общий с тобой семейный очаг. Его нужно беречь. А Серёжу я поговорю. Он будет приходить на воскресные ужины. Без нее, конечно. И ты будешь приходить. Мы покажем ему, что такое настоящая семья. Которая его ждет.
В ее словах не было ни капли сочувствия к Алисе как к человеку. Была забота о конструкции под названием «семья», в которой у Алисы была своя, строго отведенная роль. Роль терпеливой жены, хранительницы очага, молчаливой жертвы ради общего блага.
— Я не смогу… смотреть на него, — сказала Алиса, чувствуя, как ее втягивают в какую-то чужую, безумную игру.
— Сможешь. Ради будущего. Ты же не хочешь остаться одной? В твоем-то возрасте? — Людмила Петровна встала и начала надевать перчатки, разговор был закончен, решение принято. — Сейчас попей чаю с пирогом. Придешь в себя. А я позвоню ему, узнаю, где он остановился. Не провожай.
Она направилась к выходу, но на пороге обернулась. Ее взгляд упал на свадебное фото в гостиной.
— И запомни, Алиса, главное — не дай этому развалить то, что мы строили годами. Я в тебя столько вложила.
Последняя фраза повисла в воздухе, многозначная и тяжелая. Вложила что? Силы? Заботу? Или что-то более материальное, о чем Алиса предпочитала не думать?
Дверь закрылась. Алиса осталась сидеть за кухонным столом, перед двумя тарелками и нетронутым пирогом, от которого теперь тянуло не ароматом яблок и корицы, а сладковатым, тошным запахом лицемерия и лжи. Она поняла. Союзницы у нее не было. Появился главнокомандующий, который решил вести ее войну по своим картам. И на этих картах Алиса была не человеком, а всего лишь пешкой. Пешкой, которую не жалко будет принести в жертву, если того потребует партия.
Неделя после разговора со свекровью прошла в туманной прострации. Алиса жила как во сне, механически ходила на работу, отвечала односложно коллегам и возвращалась в квартиру, которая теперь казалась чужой и слишком тихой. Сергей так и не появился за вещами. Лишь раз приехала курьерская служба с пустыми коробками и его короткой запиской: «Сложи самое необходимое. Остальное потом». Она не стала ничего складывать. Оставила коробки стоять посреди гостиной, как памятник абсурду.
Звонки от Людмилы Петровны следовали ежедневно. Бодрые, полные «мудрых» советов. «Ты сменила занавески в спальне, как я говорила? На более светлые. Нельзя, чтобы было мрачно». Или: «Я купила тебе билет в театр, сходи, развейся. Только в одиночку, слышишь? Чтобы не было сплетен». Алиса слушала молча, отвечала «хорошо, мама» и чувствовала, как ее воля медленно растворяется в этой подавляющей заботе. Она была похожа на марионетку, у которой кто-то другой дергает за ниточки, решив, что так будет лучше для самой куклы.
Перелом наступил в пятницу. В дверь позвонили. Алиса, думая, что это опять курьер, открыла. На пороге стояла Марина, ее подруга со времен университета и, по счастливой случайности, юрист по семейному праву. Увидев Алису, Марина свистнула.
— Боже, Аля. Ты выглядишь, как после десятилетней войны. Почему ты мне сразу не позвонила? Я только вчера от Катиной знакомой узнала, что твой благоверный с ней укатил в неизвестном направлении. Это правда?
В ее голосе не было слащавого сочувствия, только жесткая, деловая тревога. Это, наконец, растопило лед внутри Алисы. Она кивнула, не в силах говорить, и расплакалась на плече у подруги прямо в прихожей.
Через час, за крепким чаем, который заварила уже Марина, Алиса выложила все. Про машину, про слова Сергея, про визит свекрови и ее странный план «возвращения».
Марина слушала, не перебивая, ее лицо становилось все мрачнее. Когда Алиса закончила, она отставила чашку с таким звоном, что та чуть не треснула.
— Так, стоп. Давай по порядку. Ты говоришь, его мать убеждает тебя не съезжать, ждать его, сохранять лицо?
— Да. Говорит, это моя крепость. Что квартира общая, и что это… ее подарок.
— Подарок? — Марина нахмурилась. — Какой подарок? Они же не покупали ее по ипотеке? Вы вроде как сразу большую часть внесли.
— Внесли, — кивнула Алиса. — Но основную сумму дала Людмила Петровна. Пять лет назад. Просто перевела на наш общий счет. Мы с Сергеем тогда даже не думали о расписках. Она же мама. Она сказала: «Это вам на семейное гнездышко».
— Ничего себе гнездышко, — проворчала Марина. — А документы на квартиру у тебя есть? Договор купли-продажи?
Алиса полезла в сейф и достала синюю папку с надписью «КВАРТИРА». Марина быстро пролистала ее, остановившись на выписке со счета о переводе денег продавцу. Сумма от Людмилы Петровны шла отдельной строкой.
— Хорошо. Факт перевода есть. Но юридически, если нет расписки, это могло считаться подарком или безвозмездной помощью обоим. Однако… — Марина посмотрела на Алису. — Ты уверена, что расписки нет?
— Конечно! Я бы знала. Мы с Сергеем даже не обсуждали это. Для нас это был просто… ее вклад.
Марина вздохнула.
— Я бы на твоем месте начала готовиться к худшему. Если она так активно «строит» тебя, это не просто из любви к искусству. У нее может быть свой интерес. Дай я узнаю, что сейчас делает Сергей. У него же должен быть адвокат.
Она сделала несколько звонков, используя свои профессиональные связи. Разговор был коротким, и когда Марина положила трубку, ее лицо вытянулось.
— Ну что, моя птичка. Ты сидишь на пороховой бочке. У Сергея уже есть адвокат, и не какой-нибудь, а довольно зубастый специалист по бракоразводным процессам с дележом имущества. И знаешь, кто ему этого адвоката порекомендовал и, судя по всему, оплачивает? Твоя драгоценная Людмила Петровна.
У Алисы похолодело внутри.
— Но… зачем? Она же говорила, что мы должны сохранить семью…
— Алиса, дорогая, — Марина положила руку ей на руку. — «Сохранить семью» для таких людей часто означает «сохранить контроль». Или «минимизировать потери». Если она оплачивает адвоката сыну против тебя, значит, ее план А — не мирное возвращение. Ее план А — война. И она готовит для тебя сюрприз.
Сюрприз не заставил себя ждать. В понедельник утром, когда Алиса собиралась на работу, в почтовый ящик упал толстый конверт с логотипом юридической фирмы. Сердце у нее ушло в пятки. Она вскрыла его дрожащими руками.
Внутри было письмо от адвоката Сергея. Сухой, официальный язык. В связи с началом бракоразводного процесса и предстоящим разделом совместно нажитого имущества, адвокат требует предоставить полный перечень активов. И отдельным пунктом, как гром среди ясного неба, шло приложение.
Это была копия расписки. Четкая, отсканированная. На фирменном бланке. В ней черным по белому было написано, что Алиса Николаевна и Сергей Викторович такие-то берут у Людмилы Петровны такой-то сумму в качестве займа для приобретения жилой недвижимости. Подписи обоих стояли внизу. Подпись Алисы была ее собственной, узнаваемой, с характерным завитком в конце. Она подписывала массу бумаг пять лет назад, даже не вчитываясь. Среди них могла быть и эта.
Но хуже всего была не сама расписка. Хуже была приписка от руки на полях, сделанная знакомым размашистым почерком свекрови. Яркие черные чернила выводили: «Думала, ты как дочь. А дочери долги возвращают. Л.П.».
Алиса прислонилась к стене в прихожей, чтобы не упасть. Воздуха не хватало. Цифра в расписке была огромной. Половина этой суммы — ее долг — превышала все ее сбережения в несколько раз. Продажа ее доли в квартире едва ли покрыла бы это. Значит, долг оставался. Судебное взыскание, приставы, испорченная кредитная история…
Она схватила телефон и с набиравшимися слезами ярости набрала номер свекрови. Та взяла трубку не сразу, будто давая ей время испугаться еще сильнее.
— Алло, Алиса? — голос был спокойным, даже слегка усталым.
— Вы… Вы что это прислали?! — выдохнула Алиса, не в силах сдерживаться. — Эта расписка! Вы хотите меня на улицу выставить? Вы же давали эти деньги как подарок!
На другом конце провода послышался глубокий, разочарованный вдох.
— Алиса, Алиса. О какой улице речь? Я хочу справедливости. Мои кровные, отложенные с такой трудностью, не должны идти на твое безбедное житье в хорошей квартире, пока мой сын, обобранный тобой, вынужден снимать какую-то халупу с той… с той женщиной. Я, как мать, не могу этого допустить.
— Какое «обобранный»?! Мы еще ничего не делили! И он ушел сам! — крикнула Алиса.
— Детали, — холодно отрезала Людмила Петровна. — Факт в том, что долг есть. И его надо возвращать. Или ты думала, Алиса, что материнская любовь бывает бесплатной? Я в тебя столько вложила. И сил, и средств. А ты… ты не оправдала доверия. Не смогла удержать мужа. Так что теперь — плати по счетам. В прямом смысле. Или освобождай квартиру, продавай свою долю Сергею, а разницу по долгу мы как-нибудь решим. В рассрочку.
Она говорила ровно, без повышения голоса, и от этого было в тысячу раз страшнее. Это был не крик в запале, это был холодный, взвешенный приговор.
— Это шантаж, — прошептала Алиса.
— Это закон, дорогая, — поправила ее свекровь. — У меня на руках есть все документы. Подумай. И, знаешь, перестань меня дергать по пустякам. Обращайся к моему юристу, его контакты в письме.
Щелчок в трубке. Алиса медленно сползла на пол в прихожей, сжимая в руках листы, которые жгли ей пальцы. Подарок действительно оказался с колючкой. Колючкой, которая вонзалась ей прямо в сердце, угрожая отнять последнее — крышу над головой. Ирония была в том, что «подарила» эту колючку та, кто клялась в материнской любви.
В голове гудело от беспомощности и страха. Но где-то очень глубоко, под слоями боли и отчаяния, начало тлеть новое чувство. Холодная, безжалостная искра гнева. Ее пытались поставить на колени. Оставалось решить, будет ли она подниматься, чтобы сдаться, или чтобы дать бой.
Дни после разговора со свекровью слились в одно серое, липкое пятно. Юридическое письмо лежало на столе, как труп, отравляя воздух в квартире. Алиса пыталась работать, но цифры в отчетах расплывались перед глазами, превращаясь в ту самую злополучную сумму из расписки. Она почти не ела, ночь проводила в прерывистой дреме, где кошмары о выселении смешивались с лицемерно-добрым лицом Людмилы Петровны.
Марина звонила каждый день, но ее вердикты были неутешительными. Расписка, при всей моральной мерзости ее предъявления, с юридической точки зрения выглядела стойко. Подписи настоящие, цель займа указана. Оспорить можно, но долго, дорого и без гарантий. Нужно было либо искать деньги, которых не было, либо готовиться к суду и потере квартиры.
— А что, если я все же съеду? Сниму что-то маленькое? — спросила как-то Алиса, чувствуя себя загнанным зверем, готовым сдаться, лишь бы прекратить эту пытку.
— Съедешь, и они тут же подадут в суд о взыскании долга, — ответила Марина. — Продать свою долю Сергею ты сможешь только с согласия банка, если ипотека есть, или если он сам захочет выкупить. А он, по моим сведениям, кредит уже берет. Одобрили быстро, кстати. Мамаша, видимо, поручителем встала. Они выкупят твою долю, а ты останешься с долгом перед ней. Это чистый развод, Аля. Они тебя в ловушку загнали.
Именно эта фраза — «в ловушку» — что-то переключило внутри Алисы. Отчаяние, достигнув дна, стало твердым и холодным, как лед. Она больше не могла просто ждать удара. Нужно было действовать. Но как? Рыться в грязном белье? Шантажировать? Она с отвращением отбросила эту мысль. Но идея копнуть глубже, понять, с кем и с чем она имеет дело, казалась все более логичной.
В субботу утром она решила провести инвентаризацию. Не вещей, а памяти. Своего прошлого с этими людьми. Людмила Петровна любила делать фотографии, дарить открытки к праздникам с длинными, витиеватыми пожеланиями. Все это Алиса аккуратно складывала в большую коробку из-под обуви, подписанную «Семейное». Раньше это слово вызывало улыбку. Теперь — тошноту.
Она достала коробку из шкафа, поставила на пол в гостиной и села рядом. Внутри пахло старыми духами и бумагой. Первые открытки — еще к их свадьбе. «Дорогим моим детям! В добрый час!» Ровный, красивый почерк. Алиса сжала губы и отложила ее в сторону. Она листала альбомы, где она и Сергей молодые, улыбающиеся, а на заднем плане — Людмила Петровна, всегда в центре композиции, с властной рукой, лежащей на плече то сына, то невестки.
Потом пошли грамоты, какие-то старые счета, гарантийные талоны от давно сломавшейся техники. Алиса механически сортировала бумаги, создавая стопки «выбросить» и «подумать». Ей нужно было найти свою трудовую книжку. На новой работе требовали заверенную копию, а оригинал, как она вдруг вспомнила, она несколько лет назад отдала Людмиле Петровне «на сохранение, потому что у тебя порядок и сейф». Ирония теперь била в самое сердце.
Она добралась до дна коробки. Под папкой со свадебными счетами лежала еще одна, тонкая, из крафтовой бумаги. Алиса открыла ее. Внутри не было фотографий. Там лежал конверт с кассовым чеком из банка — тот самый перевод на покупку квартиры, — несколько вырезок из газет про ипотеку и… небольшая, потрепанная записная книжка в черном кожаном переплете.
Алиса взяла книжку в руки. Она была тяжелой, с металлическими уголками. На обложке ничего не было написано. Она открыла первую страницу. Аккуратные, столбиками записи. Даты, фамилии, суммы. Много сумм. Рядом с некоторыми фамилиями стояли пометки: «НДФЛ?», «на руки», «чер.».
Сердце Алисы забилось чаще. Она не была бухгалтером, но годы работы в офисе научили ее кое-чему понимать в документах. Она листала страницы. Все записи были сделаны одним почерком — тем самым ровным, деловым почерком Людмилы Петровны, которая двадцать пять лет проработала главным бухгалтером на средней, но солидной фабрике по пошиву спецодежды. Фабрика эта, как Алиса знала, часто проводила выплаты «в конвертах» — об этом сама свекровь иногда брюзжала за столом, сетуя на глупость руководства.
Чем дальше она листала, тем холоднее становилось у нее внутри. Это была не просто записная книжка. Это была тетрадь учета. Учета денег, которые не проходили по официальным ведомостям. «Серая» зарплата. Черная бухгалтерия.
Рука Алисы задрожала. Она сфотографировала несколько страниц на телефон, стараясь, чтобы были видны даты, фамилии и четкие пометки, связывающие суммы с конкретными людьми. Последние записи были сделаны всего около года назад. Срок давности по таким делам, как она смутно помнила, был несколько лет.
Она захлопнула книжку, как будто она была раскаленной. Ее трясло. Это было именно то «что-то». Страшное, опасное, пахнущее тюрьмой. Мысли путались. Она не хотела никому ломать жизнь, мстить так грязно. Но они сами… Они сами начали эту войну, ударив ниже пояса, прикрываясь законом.
Она позвонила Марине. Та примчалась через сорок минут, сославшись на срочные «совещания с клиентом». Алиса молча протянула ей телефон с фотографиями.
Марина просматривала их, и ее лицо становилось все более серьезным, почти суровым. Она увеличивала изображения, вглядывалась в детали, что-то шепотом себе под нос проговаривая.
— Господи, — наконец выдохнула она, отрываясь от экрана. — Это же… это же готовое вещественное доказательство. «Серая» ведомость. Черная бухгалтерия в чистом виде. И она это, дура, бумажную копию хранила? Видимо, для отчета перед кем-то или для собственного успокоения.
— Что это значит? — тихо спросила Алиса, хотя уже понимала.
— Это значит, — Марина посмотрела на нее прямым, жестким взглядом, — что твоя свекровь, как главный бухгалтер, в случае проверки или, не дай бог, заявления в налоговую и прокуратуру, несет полную ответственность. Штрафы огромные. Возможна и уголовная статья за уклонение от уплаты налогов в особо крупном размере, если суммы там, как я подозреваю, соответствующие. Срок давности — три года. Записи за прошлый год еще в силе.
В комнате повисла тяжелая тишина. Алиса смотрела на маленькую черную книжку, лежащую между ними на столе. Она выглядела такой безобидной. Но теперь это был не просто блокнот. Это был артефакт, меняющий баланс сил.
— Я не могу… Я не буду этим шантажировать, — сказала Алиса, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Был страх и отвращение к самой себе за то, что она вообще об этом думает.
— А кто говорит о шантаже? — Марина приподняла бровь. Ее тон стал профессионально-бесстрастным. — Шантаж — это угроза разглашения с целью получения выгоды, это преступление. Я тебе такого не посоветую. Я говорю о переговорах. Об информации. О том, что у тебя, совершенно случайно, обнаружились документы, которые могут представлять интерес для контролирующих органов. И что ты, как законопослушный гражданин, озадачена их содержанием.
Она сделала паузу, давая Алисе вникнуть.
— Ты вызываешь ее на разговор. Спокойный, деловой. Обсуждаешь ситуацию с долгом. Напоминаешь, что у тебя тоже есть… определенные сведения. И предлагаешь цивилизованный обмен: она забывает про расписку и не мешает тебе продать свою долю в квартире по рыночной цене, а ты забываешь про эту книжку и гарантируешь, что ее содержание никогда и нигде не всплывет.
— Это же и есть шантаж, — прошептала Алиса.
— Нет, Аля. Это — переговоры с позиции силы, когда на тебя первыми пошли с оружием, — твердо сказала Марина. — Она напала на тебя с законным, но подлым оружием. У тебя в руках оказалось другое. Ты можешь не использовать его. Тогда она уничтожит тебя по закону. Или ты можешь использовать его, чтобы защититься и выйти из войны с наименьшими потерями. Ты выбираешь.
Алиса закрыла глаза. Перед ней стояли образы: насмешливое лицо Сергея, подобострастная улыбка Кати, холодные, расчетливые глаза Людмилы Петровны. Она слышала ее голос: «Дочки долги возвращают». Чувство унижения и бессилия снова накатило волной.
Она открыла глаза и посмотрела на черную книжку. Страх остался, но к нему добавилось что-то новое. Не желание мести, а холодная решимость выжить. Не сломаться. Не дать себя растоптать.
— Хорошо, — тихо, но четко сказала она. — Договори встречу. Нейтральное место. Только… ты побудь рядом, ладно? В кафе, за другим столиком. Чтобы я знала, что ты там.
Марина кивнула, и в ее глазах мелькнуло уважение.
— Конечно. Но говорить будешь ты. Это твоя война. Я — только твой советник.
Они договорились о деталях. Место, время, что говорить, чего ни в коем случае не говорить. Алиса выписала ключевые фразы на листок, чтобы не сбиться от волнения. Рука дрожала.
После ухода Марины она осталась одна с тишиной и черной книжкой. Она положила ее обратно в коробку, но уже не на дно. Она знала, где она лежит. Это знание жгло ее изнутри. Она чувствовала себя грязной. Но также, впервые за долгие недели, она чувствовала под ногами не зыбкий песок страха, а твердую, хоть и скользкую, почву. У нее появился шанс. Страшный, опасный, аморальный — но шанс. И она была готова им воспользоваться.
Завтра ей предстояло назначить встречу той, которую она когда-то называла мамой.
Утро дня переговоров началось с тихой паники. Алиса провела бессонную ночь, прокручивая в голове возможные сценарии. Ей казалось, что она забыла все заученные фразы, что язык откажется служить, а сердце выпрыгнет из груди. Она снова и снова перечитывала листок с тезисами, который составила вместе с Мариной, пока слова не начаслиняться.
Марина приехала за полчаса до выхода. Она привезла с собой не только моральную поддержку, но и папку с копиями нескольких страниц из той самой книжки и распечаткой статей Уголовного и Налогового кодекса, аккуратно подчеркнутых маркером.
— Не для того, чтобы ты это ей в лицо тыкала, — пояснила Марина, раскладывая документы на столе. — Для твоего собственного спокойствия. Чтобы ты точно знала, что стоишь на твердой почве. Ты не нарушаешь закон. Ты его… напоминаешь.
— Звучит как лицемерная игра в слова, — мрачно заметила Алиса, наливая себе крепкий кофе. Рука слегка дрожала, и ложка звякнула о фарфор.
— Это не игра, Аля. Это разница в позициях. Она на тебя напала первой, прикрывшись законом о долге. Угрожая судом, выселением, финансовой катастрофой. У тебя в руках оказалась информация о ее возможном, подчеркиваю, возможном нарушении закона. Ты не угрожаешь ей тюрьмой. Ты предлагаешь мирный договор: взаимное прекращение боевых действий. Это законный способ урегулирования спора — мировое соглашение.
— А если она откажется? Если начнет кричать, скандалить, назовет меня шантажисткой? — в голосе Алисы прозвучал детский страх.
— Тогда ты спокойно встаешь и уходишь. И везешь копии этих документов к хорошему юристу по налоговому праву. А потом, возможно, в соответствующие органы. Но это уже будет ответ на ее отказ от мирных переговоров. Крайняя мера. Сегодня ты предлагаешь руку, а не замахиваешься дубиной. Запомни это.
Они еще раз обсудили план. Местом встречи было выбрано нейтральное, не пафосное, но и не забегаловка кафе в центре города, где всегда много народа. Марина должна была занять столик неподалеку, чтобы быть в зоне видимости, но не в зоне слышимости, создавая у Алисы чувство тыла.
— Главное — спокойствие и уверенность, — наставляла Марина уже в такси. — Говори медленно, четко. Смотри ей в глаза. Не оправдывайся. Ты не просишь. Ты предлагаешь взаимовыгодные условия.
Алиса кивала, сжимая в руках сумку, где лежала папка с копиями. Она чувствовала себя солдатом, идущим на первую в жизни битву, без оружия в руках, но с какой-то странной, хрупкой гранатой, которую страшно и бросать, и держать.
Они приехали раньше. Марина заняла свой столик у окна, заказала кофе и уткнулась в ноутбук, делая вид, что работает. Алиса выбрала столик в центре зала, подальше от чужих ушей, и заказала минеральную воду. Каждая минута ожидания казалась вечностью. Она рассматривала узор на скатерти, считала трещинки на стене, ловила взгляды случайных прохожих за стеклом. Каждый раз, когда дверь открывалась, она вздрагивала.
Людмила Петровна вошла ровно в назначенное время. Она была, как всегда, безупречна: строгое пальто, аккуратная прическа, дорогая сумка. Ее взгляд скользнул по залу, нашел Алису, и в нем не было ни тени волнения, только легкое любопытство и привычная снисходительность. Она подошла к столику, не снимая пальто, и села, положив сумку на соседний стул.
— Ну, Алиса? На что созвали? — начала она без предисловий, как будто на деловом совещании. — Решила, наконец, пойти на мои условия? Умная девочка. Я знала, что ты одумаешься.
Алиса глубоко вдохнула, ощущая, как комок подкатывает к горлу. Она посмотрела в сторону Марины. Та, не поднимая головы от ноутбука, слегка кивнула.
— Людмила Петровна, — начала Алиса, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал тихо, но твердо. — Я пригласила вас, чтобы обсудить ситуацию. Не ваши условия, а именно ситуацию.
Свекровь слегка приподняла бровь, но промолчала.
— Вы предъявили мне расписку о долге, — продолжила Алиса, стараясь говорить по пунктам, как они репетировали. — Я получила консультацию. Долг, если он существует, я готова обсудить в рамках раздела имущества. Но я не могу и не буду обсуждать его под угрозой выселения и разорения. Это не переговоры, это ультиматум.
— Это жизнь, дорогая, — холодно парировала Людмила Петровна. — Взрослые люди отвечают по своим обязательствам.
— Совершенно верно, — кивнула Алиса, и это движение заставило свекровь насторожиться. — Взрослые люди отвечают по всем своим обязательствам. Перед банками, перед родными… и перед государством.
Наступила короткая пауза. Людмила Петровна внимательно посмотрела на нее.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что, разбирая старые бумаги после отъезда Сергея, я нашла кое-что интересное. Вернее, это ваши бумаги, вы, видимо, оставили их у нас когда-то. — Алиса медленно открыла папку и достала оттуда не оригинал, а цветные, четкие копии двух страниц из черной книжки. Она положила их на стол между чашками и слегка подтолкнула в сторону свекрови.
Людмила Петровна бросила беглый взгляд на листы. И вдруг ее лицо, такое непроницаемое секунду назад, изменилось. Не резко, а как будто изнутри. Цвет скул стал сероватым. Глаза, скользнув по знакомым столбцам и пометкам, расширились на долю секунды, прежде чем она взяла себя в руки. Она медленно подняла глаза на Алису. В них уже не было снисходительности. Был лед.
— Что это? — ее голос стал тише, но в нем появилась стальная нить.
— Это, как я понимаю, ваши рабочие записи, Людмила Петровна. Очень детальные. Мой юрист, — Алиса слегка кивнула в сторону Марины, и свекровь резко обернулась, заметив ее, — пояснила мне, что такие вещи могут представлять интерес для налоговой инспекции. Особенно если срок давности по некоторым операциям еще не истек. Три года, кажется?
Лицо Людмилы Петровны стало каменным. Она молчала, ее пальцы сжали край скатерти. Видно было, как работает ее мозг, оценивая ущерб, просчитывая риски.
— Ты что, угрожаешь мне, Алиса? — наконец произнесла она, и каждая буква в этом слове была отточена, как бритва.
— Нет. Я не угрожаю. Я информирую вас, — Алиса почувствовала прилив странной, почти посторонней уверенности. Страх отступил, уступив место четкому, холодному пониманию: сейчас решается ее будущее. — Я не хочу никому вредить. Я хочу решить два вопроса цивилизованно. Первый — вопрос с долгом по расписке. Второй — вопрос с продажей моей доли в квартире. Я предлагаю забыть про долг. А я со своей стороны забываю про существование этих бумаг и гарантирую, что они никогда и нигде не всплывут. Мы оформляем мировое соглашение через юристов, где вы отказываетесь от финансовых претензий ко мне, а я — от любых претензий и интереса к вашей… прошлой профессиональной деятельности. Все честно и по закону.
Людмила Петровна смотрела на нее долгими секундами. В ее взгляде бушевала буря: ярость, унижение, страх и дикое, неконтролируемое изумление. Она, которая всегда держала всех в ежовых рукавицах, которая строила жизнь сына и невестки как хотела, оказалась в ловушке, расставленной ее же собственной жадностью и уверенностью в безнаказанности.
— Ты… ты мразота, — прошипела она так тихо, что Алиса едва расслышала. — Я так и знала. Подлая, расчетливая тварь. В тебе всегда это сидело.
Алиса не дрогнула. Эти слова, которые раньше сломали бы ее, теперь отскакивали, как горох от стены. Ее не называли дочкой. Ее назвали мразотой. И в этом был горький, но очищающий реализм.
— Это ваше мнение, — ровно сказала Алиса. — Я же предлагаю вам деловой выход из ситуации, которую создали не я. Выбор за вами. Либо мы идем по пути взаимных претензий, долгих судов и внимания со стороны проверяющих органов. Либо решаем все быстро и тихо. Я продаю свою долю Сергею по рыночной цене, вы отзываете претензию по долгу. И мы больше никогда не беспокоим друг друга.
Она замолчала, давая словам впитаться. Людмила Петровна сидела, не двигаясь, ее взгляд был прикован к копиям на столе. Она явно оценивала масштаб катастрофы. Пенсия, репутация, возможное уголовное дело… Все это висело на волоске.
Наконец она медленно поднялась. Лицо ее было пепельным, но в глазах снова появился холодный, привычный ей огонь — огонь принятого решения.
— Хорошо, — выдохнула она. — Договорюсь с сыном. О цене. Но чтобы ты исчезла. Навсегда. Чтобы я ни единого твоего слова, ни намека на эти… бумаги, — она презрительно ткнула пальцем в копии, — никогда не услышала. Ни на работе, нигде. Иначе, Алиса, клянусь, я найду способ стереть тебя в порошок. Деньги на это найдутся.
В этот момент дверь кафе с легким звонком открылась, и в него, запыхавшись, вошла Катя. Она оглядела зал, увидела их за столиком и замерла на месте, ее лицо вытянулось от изумления. Она явно не ожидала этого совещания.
Людмила Петровна, заметив ее, резко, почти по-змеиному, повернула голову. И прежде чем Катя успела что-то сказать, свекровь бросила ей ледяную, отрезающую фразу, полную такого нескрываемого презрения, что Алиса вздрогнула:
— Молчи! Ты здесь вообще никто!
Катя, словно получив пощечину, отступила на шаг, губы ее задрожали. Людмила Петровна больше не смотрела ни на нее, ни на Алису. Она взяла свою сумку, бросила последний уничтожающий взгляд на копии, которые Алиса уже убирала в папку, и, не прощаясь, быстрыми твердыми шагами направилась к выходу.
Катя беспомощно посмотрела ей вслед, потом на Алису. В ее глазах читался немой вопрос и зарождающийся ужас. Алиса собрала свои вещи, не глядя на подругу-предательницу, и пошла к выходу, к столу, где ее ждала Марина. Битва была еще не выиграна, но первая, самая страшная атака отбита. И Алиса впервые за долгое время почувствовала, что дышит полной грудью, хоть воздух вокруг и был отравлен ядом предательства и страха.
Процедура оформления мирного соглашения растянулась на несколько недель. Это была не быстрая рукопожатая сделка, а медленный, бюрократический танец, в котором каждый шаг контролировался юристами. Людмила Петровна, как и обещала, «договорилась с сыном». Через ее адвоката поступило официальное предложение о выкупе доли Алисы в квартире по рыночной цене, оцененной независимым экспертом. Одновременно пришло заявление об отказе от финансовых претензий по расписке. Все — строго в рамках закона, сухо, безлико.
Алиса проводила дни в нервном ожидании. Каждая встреча с Мариной для обсуждения документов была для нее испытанием. Она чувствовала себя не победительницей, а участником грязной сделки, которая, хоть и спасала ее от краха, оставляла в душе стойкий привкус гари.
— Ты не продала душу, ты ее выкупила, — пыталась успокоить ее Марина, видя мучения подруги. — На тех условиях, которые они тебе продиктовали изначально, ты бы осталась и без жилья, и с долгами. Это была самозащита.
Алиса понимала это разумом, но сердце не желало успокаиваться. Ей снились кошмары, где черная бухгалтерская книга превращалась в огромного паука, опутывающего паутиной и ее, и Людмилу Петровну, и они навсегда оставались связанными этим мерзким, липким знанием.
Наконец наступил день подписания окончательного соглашения. Встреча была назначена в нейтральном офисе адвоката, представлявшего интересы Сергея. Алиса пришла с Мариной. Со стороны свекрови и сына был только их юрист — суховатый мужчина в очках. Сами «виновники торжества» не появились. Это было одновременно облегчением и новым унижением — ее судьбу решали чужие люди, обмениваясь бумагами.
Процедура заняла минут двадцать. Алиса молча ставила подписи в указанных местах. Звук ее пера, скользящего по бумаге, казался оглушительно громким. Каждая подпись отрезала кусок ее прошлой жизни. Последний документ — соглашение о неразглашении конфиденциальной информации. Подписывая его, она мысленно прощалась с черной книжкой, которая теперь навсегда должна была превратиться в пыль в ее памяти.
— Все в порядке, — сказал адвокат Сергея, собирая свой комплект документов. — Средства за долю будут переведены на ваш счет в течение пяти банковских дней после государственной регистрации перехода права. Ключи от квартиры вы обязуетесь передать господину Смирнову в течение десяти дней с момента получения полной суммы. Все вопросы решены.
Он кивнул, пожал руки и вышел. В офисе воцарилась тишина. Марина обняла Алису за плечи.
— Все кончено, Аля. Ты свободна.
— Свободна, — повторила Алиса, не чувствуя никакой радости. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость.
Десять дней пролетели в лихорадочных сборах. Алиса не стала брать почти ничего из мебели — слишком много воспоминаний было с ней связано. Она упаковала личные вещи, книги, несколько картин, которые любила, старый сервиз, доставшийся от бабушки. Все это переехало на временный склад, пока она искала новое жилье. Квартира быстро опустела, превратившись в безликое эхо прежнего дома.
В день передачи ключей она пришла туда в последний раз. Вечернее солнце косыми лучами освещало пустые комнаты, подчеркивая пыль на полу и квадраты на обоях, где раньше висели шкафы. Здесь было тихо, пусто и очень холодно, хотя на улице стояла теплая погода.
Она не ожидала, что он придет сам. Но дверь открылась, и на пороге появился Сергей. Он выглядел постаревшим, осунувшимся. На нем был слегка помятый дорогой пиджак, но рубашка под ним казалась несвежей. От него пахло не привычным одеколоном, а сигаретами и чем-то еще — усталостью и раздражением.
Он молча вошел, окинул взглядом пустые стены. Его лицо исказила гримаса, в которой было что-то от брезгливости.
— Довольна? — его голос, хриплый и низкий, разорвал тишину. — Вытрясла из нас все до копейки. Мать в депрессии, не выходит из дома. Я в долгах как в шелках из-за этого кредита на выкуп твоей доли. Ты всех победила. Надеюсь, тебе теперь хорошо.
Алиса слушала его, опершись о подоконник. Раньше эти слова, это обвинение ранили бы ее, заставили оправдываться. Сейчас она смотрела на этого человека и не чувствовала ничего, кроме легкого, почти медицинского любопытства и бесконечной усталости. Он был ей абсолютно чужим.
— Не довольна, Сергей, — тихо ответила она. — Не довольна. Я просто перестала проигрывать. Проигрывать тебе, твоей матери, этой извращенной игре в счастливую семью, где я была лишь декорацией.
Он фыркнул, отвернулся, засунув руки в карманы.
— Какая высокопарная чушь. Всегда ты была склонна к драме. Просто не смогла простить и отпустить, как нормальный человек. Решила отомстить.
— Отомстить? — Алиса чуть скривила губы. Это было нечто вроде улыбки, но без тепла. — Я защищалась. А мстить… Мстить я бы стала, если бы рассказала твоей Кате, что ее возлюбленный до сих пор хранит на облаке все наши совместные фото. Или если бы напомнила твоей матери, что ее идеальный сынок два года назад прогорел на неудачных инвестициях и она вытаскивала его, заложив свою дачу. Но я этого не сделала. Потому что мое — это скучно и мелко. Я просто хотела выжить. И выжила.
Сергей побледнел. Он явно не ожидал, что она знает про инвестиции и про дачу. Его уверенность дала трещину.
— Ты… Откуда ты…
— Неважно, — перебила она его. — Ключи на столе в прихожей. Техпаспорт и документы на квартиру — тоже. Счет за последние коммунальные услуги я оплатила. С тебя — уборка. Больше нас здесь ничего не связывает.
Она сделала шаг к выходу, но он загородил ей дорогу. Не агрессивно, а скорее растерянно.
— И что теперь? Ты уезжаешь к своему юристу-советчику? — в его голосе прозвучала дешевая насмешка, но в глазах читалось неподдельное любопытство. Ему, видимо, нужно было верить, что у нее есть кто-то, что она не одна. Так ему было легче оправдать свой поступок.
Алиса посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за многие годы.
— Я уезжаю к себе, Сергей. Просто к себе. А что до моей жизни… Спроси об этом у Кати через годик-другой. Как быть твоей «настоящей» под стук костяшек счетов твоей матери. Удачи.
Она мягко, но неуклонно отстранила его руку, которая машинально поднялась, будто чтобы ее удержать, и вышла в подъезд, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Спускаясь по лестнице, она не плакала. В груди было странное, пустое пространство, освободившееся после долгой болезни. Ей было не больно, не радостно — просто тихо. Она вышла на улицу, где ее уже ждало такси, вызванное заранее.
Машина тронулась. Алиса смотрела в окно на мелькавшие знакомые улицы, дворы, магазины. Все это больше не было ее миром. Она закрыла глаза, пытаясь представить себе будущее: новую, маленькую квартиру, утро без необходимости готовить завтрак на троих, тишину по вечерам…
Внезапно телефон в сумке завибрировал, сообщая о новом СМС. Марина, наверное, спросить, как все прошло. Алиса лениво достала его. Отправитель был незнакомым номером. Она открыла сообщение.
Текст был коротким, но от него по коже пробежал холодок, разрушив только что найденное спокойствие:
«Ты думала, все кончено? Ты не знаешь мою мать. И меня тоже. Катя».
Алиса замерла, уставившись на светящийся экран. За окном продолжал двигаться город, но внутри такси внезапно сгустилась тьма, полная новых, еще неясных угроз. Свобода, оказалось, была не конечным пунктом, а лишь новым, неизведанным и опасным перекрестком.
СМС от Кати повисло в воздухе как ядовитая взвесь. Первый порыв Алисы был – немедленно позвонить, потребовать объяснений. Но ее рука, привыкшая за последние месяцы к осторожности, сама опустила телефон. Она устала. Слишком устала от этих игр, угроз, недомолвок. Инстинкт самосохранения, отточенный в битве со свекровью, теперь диктовал иное: не реагировать на провокацию. Не вступать в диалог. Любое слово, даже гневное, было бы уже вовлечением в их бесконечный театр абсурда.
Она не ответила. Не блокировала номер, но и не писала. Просто сохранила сообщение как напоминание о том, что спокойствие – вещь хрупкая, и враги, даже поверженные, не исчезают бесследно.
Прошло несколько дней нервного ожидания. Но новых сообщений не было. Не звонила и Людмила Петровна. Наступила тишина. Сначала настороженная, потом – все более привычная. Деньги за долю в квартире пришли, как и обещали. Алиса нашла небольшую, но светлую однушку в спальном районе, в новом для нее конце города. Никто из прежнего круга общения не знал ее нового адреса, кроме Марины и коллег по новой работе, куда она устроилась сразу после всех перипетий.
Год пролетел стремительно и, на удивление, спокойно. Это было время медленного заживления ран. Алиса обживала свое пространство, купила простую, но свою мебель, развесила на стенах те самые немногие спасенные картины. Она много работала, открывая в себе способности, которые раньше были задавлены бытом и желанием угодить. Ее повысили. Появился небольшой, но стабильный круг общения – люди, не знавшие ни Сергея, ни Кати, ни всей этой грязной истории.
Она научилась спать, не просыпаясь от кошмаров. По утрам варила кофе только для себя и долго сидела у окна, наблюдая, как просыпается чужой, но уже ставший родным двор. Чувство постоянной осады, тревоги, необходимости оглядываться – оно отступило. Не исчезло полностью, но превратилось в тихий фоновый шум, который можно было игнорировать.
Однажды в субботу, ближе к вечеру, Алиса зашла в большой торговый центр на окраине города. Она искала новую лампу в гостиную и подушку в спальню. Бродила между рядами, прикидывая, какой оттенок текстиля лучше сочетается с ее обоями, и почти физически ощущала простую, бытовую радость от этих мелких выборов. Ее жизнь теперь состояла из таких выборов – только ее собственных.
Повернув за угол в отделе домашнего уюта, она почти столкнулась с высокой худой женщиной, которая лихорадочно перебирала стопку постельного белья. Женщина подняла голову, и их взгляды встретились.
Это была Катя.
Алиса замерла на месте, непроизвольно сжав в руках выбранную подушку. Катя тоже не двигалась. Она изменилась. Кардинально. Светлые волосы были собраны в небрежный, чуть жирноватый хвост. Макияж почти отсутствовал, под глазами лежали темные, синюшные тени бессонницы. Даже осанка ее ссутулилась, утратив былую щегольскую выправку. На ней были простые джинсы и поношенная куртка, а не та яркая, модная одежда, которую она так любила. В руках она держала не дизайнерскую сумочку, а дешевую вместительную сумку-шоппер, битком набитую какими-то коробками и пакетами.
— Алиса? — Катя произнесла ее имя неуверенно, как будто не веря своим глазам.
— Катя, — кивнула Алиса. Ничего больше добавить она не могла. Не было ни злости, ни желания кричать. Было лишь острое, почти клиническое наблюдение.
Неловкое молчание затянулось. Катя опустила глаза, потом снова подняла их, и в них мелькнуло что-то отчаянное, мокрое, просящее.
— Можно… Можно поговорить? Минуту. — ее голос звучал сипло и срывался на высоких нотах. — Я… я видела тебя и не поверила.
Алиса хотела отказаться, развернуться и уйти. Это было бы разумно и безопасно. Но любопытство, смешанное с каким-то странным, уже чужим сочувствием, пересилило. Она кивнула в сторону небольшой кофейни, расположенной прямо в торговом зале.
— Пятнадцать минут. У меня дела.
Они сели за столик в углу. Алиса заказала латте, Катя – черный кофе, и долго рылась в сумке, пытаясь отсчитать наличные, в то время как Алиса уже приложила к терминалу свою карту.
— Спасибо, — пробормотала Катя, пряча кошелек обратно. Она не пила, лишь обхватила чашку обеими руками, будто пытаясь согреть ладони. — Ты… хорошо выглядишь. Совсем.
— Спасибо, — сухо ответила Алиса. — Ты хотела поговорить.
Катя вздохнула, и этот вздох вышел дрожащим, надломленным.
— Я тогда… я тогда написала тебе. После кафе. Я была в ярости. На нее. На него. На себя. Мне казалось, ты все разрушила. Все наши планы.
— Ваши планы строились на руинах моей жизни, — спокойно заметила Алиса, но без упрека. Констатация факта.
— Я знаю. Понимаю сейчас. Тогда нет. Мне казалось, это любовь, — Катя нервно провела рукой по лицу. — А это оказалось… адом. Абсолютным адом.
Она замолчала, глядя в черное зеркало своего кофе.
— Она… Людмила Петровна. Она контролирует каждый шаг. Каждую копейку. Квартиру мы так и не купили, живем в съемной, в той самой «халупе», как она говорила. Потому что «надо экономить, вы же в долгах». Долги… Это отдельная песня. Кредит на твою долю, кредит на машину Сергею, потому что старая сломалась… Все на нас. А деньги… она дает, но как милостыню. С вопросами: на что, зачем, отчитайся. Она требует, чтобы мы откладывали на «нормальное жилье», но сама же диктует, как нам жить. Мне нельзя тратить на косметику, на одежду. «Зачем тебе это, ты же дома сидишь?». А я и правда почти всегда дома. Работу она мне вредила два раза, нашептала что-то знакомым… Говорит, жена должна быть рядом с мужем.
Голос Кати срывался, в нем проскальзывали слезы бессилия.
— А Сергей… — она горько усмехнулась. — Сергей пьет. Не постоянно, но… часто. Злится на всех. На мать, которая «задавила», на меня, которая «не такая, как Алиса, по дому ничего». На работу, где дела идут хуже. Он стал… грубым. Чужим. И я смотрю на него и не понимаю, куда делся тот мужчина, ради которого я все бросила.
Алиса слушала молча, попивая свой латте. Она не чувствовала торжества. Не чувствовала даже удовлетворения. Была какая-то глубокая, вселенская усталость от этого бесконечного круговорота манипуляций, злобы и несчастных людей, пожирающих друг друга.
— Зачем ты мне это все рассказываешь, Катя? — наконец спросила она. — Чтобы я пожалела тебя?
Катя подняла на нее глаза, полные искреннего, детского недоумения.
— Я не знаю. Наверное. Просто… не с кем поговорить. Все старые подруги отвернулись. А ты… ты же прошла через это. Ты знаешь, какая она.
— Да, знаю, — согласилась Алиса. — И именно поэтому я ушла. А ты сделала свой выбор.
— Но я же не знала, что будет так! — вырвалось у Кати, и она чуть не опрокинула чашку.
— Знала, — тихо, но очень четко сказала Алиса. — Ты знала, что он мой муж. Ты знала, что мы дружили. Ты видела, как его мать со мной общается. Ты все видела и все равно пошла на это. Ты рассчитывала, что будет иначе? Что ты окажешься особенной? Что он ради тебя изменится, а его мать полюбит? Это наивность или цинизм, Катя, я не знаю. Но это был твой сознательный выбор. И теперь ты пожинаешь плоды.
Слова повисли в воздухе, жесткие и неопровержимые. Катя смотрела на нее, и в ее глазах сначала вспыхнула обида, потом гнев, а потом – пустота. Она поняла, что сочувствия здесь не найдет.
— И что же мне теперь делать? — прошептала она уже без надежды.
— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Решать тебе. Остаться и пытаться что-то изменить, бороться с ней, как боролась я. Или уйти. Как сделала я. Но это должен быть твой выбор. А не поиск плеча, чтобы поплакать.
Она отпила последний глоток кофе и положила чашку на блюдце. Звук был мелодичным и окончательным.
— Ты счастлива? — вдруг спросила Катя, и в этом вопросе была последняя, жалкая попытка найти хоть какую-то неудачу в жизни Алисы, чтобы уравновесить свои страдания.
Алиса задумалась на секунду. Счастлива? Нет, это было не то слово. Слишком громкое и пафосное для ее нынешнего состояния.
— Знаешь, да, — сказала она наконец, и это была правда. — Я свободна. Мне не нужно ни с кем сражаться за право на свой воздух. Мне не нужно оправдываться, врать, бояться звонка или стука в дверь. Я живу своей жизнью. И мне тебя не жалко, Катя. Мне тебя вообще ничего.
Она встала, взяла свою сумку и купленную подушку.
— Удачи тебе. Или нет. Мне уже все равно.
Алиса развернулась и пошла прочь, не оглядываясь на опустевшее лицо женщины, которую когда-то считала близкой. В ушах у нее не стояли Катины рыдания. Она их просто не слышала. Она вышла на улицу, где уже темнело, и вдохнула полной грудью холодный вечерний воздух.
Ее телефон завибрировал в кармане. Она достала его, ожидая нового неприятного сюрприза. Но на экране светилось имя «Марина». Алиса ответила.
— Аль, привет! Ты где? — в трубке звучал радостный, возбужденный голос подруги. — Ты никогда не угадаешь! Я только что… мы только что в ЗАГСе! Я выхожу замуж! Ты моя главная свидетельница, договорились? Никаких отговорок!
Алиса замерла на мгновение, и затем по ее лицу расплылась широкая, настоящая, спонтанная улыбка. Первая за очень долгое время.
— Маринка… Поздравляю! Конечно! Обо всем договорились! Рассказывай все!
Она шла по освещенным улицам к своей машине, слушая счастливый трепет подруги, и понимала, что где-то там, в прошлой жизни, продолжается бесконечная, бессмысленная драма. Но это была уже не ее драма. Это была чужая пьеса на чужой сцене. А ее жизнь, со всеми ее сложностями, радостями и этой невероятной новостью от Марины, шла вперед. Своим чередом. И в этой жизни уже не было места для Людмилы Петровны, Сергея или Кати. В ней было место только для нее самой и для тех, кто выбрал быть с ней по-настоящему.
Свадьба Марины стала для Алисы не просто радостным событием, а настоящим ритуалом очищения. Она с головой окунулась в хлопоты: помогала выбрать платье, составляла список гостей, придумывала с подругой легенду, как они познакомились с женихом, чтобы рассказать тамаде. В этой суете не было места мыслям о прошлом. Было настоящее — смех, слезы умиления, предвкушение праздника.
В день торжества Алиса стояла рядом с Мариной в ЗАГСе, держа в руках ее букет, и ловила на себе взгляды. Не любопытные или осуждающие, а теплые, дружеские. Здесь ее знали как Алю, верную подругу, успешную коллегу, а не как несчастную брошенную жену. Это осознание наполняло ее тихой, уверенной гордостью.
После шумного застолья, уже ближе к полуночи, они сидели с Мариной в ее новой квартире, скинув туфли и попивая травяной чай. Белое платье висело на дверце шкафа, как призрак счастливого дня.
— Спасибо, что была сегодня, — тихо сказала Марина, обнимая Алису за плечи. — Знаешь, глядя на тебя, я иногда даже благодарна тому козлу Сергею и его монстру матери.
— Это почему же? — улыбнулась Алиса.
— Потому что если бы не они, ты бы так и осталась той милой, удобной Алей, которая всем улыбается и терпит. А сейчас ты… настоящая. Ты знаешь себе цену. И окружающих этому учишь.
Алиса задумалась над этими словами. Да, она изменилась. Раньше ее границы были резиновыми, их можно было безнаказанно растягивать. Теперь они стали из бетона и колючей проволоки. Она научилась говорить «нет». Не оправдываясь, не извиняясь. Просто «нет». И это было самым ценным навыком, приобретенным за год.
Прошло еще несколько месяцев. Жизнь вошла в спокойное, продуктивное русло. Однажды вечером, разбирая почту на своем ноутбуке, Алиса наткнулась на письмо от старого коллеги, с которым когда-то работала в одной фирме с Сергеем. Они не общались годами. Тема письма была нейтральной: «Вопрос по старому проекту». Но в тексте, среди деловых формулировок, промелькнуло: «Кстати, видел твоего бывшего на днях. Выглядит неважно. Слышал, у них там дела не очень, мать его, кажется, на пенсию отправили по-тихому после какой-то внеплановой проверки…»
Алиса не стала дочитывать. Она удалила письмо, даже не отвечая. Это было уже не ее дело. Судьба Людмилы Петровны, ее пенсия, ее страхи — все это осталось в параллельной вселенной, которая больше не пересекалась с ее собственной.
Но самый главный шаг к свободе она совершила позже, случайно. Чистя память телефона, она наткнулась на старый, давно не используемый контакт: «Свекровь». Номер тот самый, с которого когда-то звонили бодрые голоса с приглашением на пирог и советами, как жить. Алиса не стала удалять его. Она открыла карточку контакта, нажала «редактировать» и сменила имя. Не на «Людмила Петровна», не на «Бывшая свекровь». Она стерла имя полностью. И в графе «Имя» ввела одно слово: «НЕ ОТВЕЧАТЬ».
Это был не акт мести. Это был акт окончательного, бесповоротного отделения. Она не стирала прошлое — она лишала его власти над настоящим. Этот номер больше не ассоциировался с человеком, с отношениями, с болью. Он стал просто предупреждением для самой себя, технической пометкой, как «нежелательная почта» или «спам».
С этого момента она почувствовала полную тишину. Не ту, что была раньше, — тревожную, выжидающую. А глубокую, мирную тишину внутреннего пространства, где больше не звучали чужие голоса с претензиями и манипуляциями.
Однажды субботним утром, уже ближе к полудню, Алиса сидела на своем новом балконе с чашкой кофе. Она смотрела на маленький сквер перед домом, где играли дети, и ловила себя на мысли, что ей… хорошо. Просто хорошо. Без оговорок, без чувства вины, без оглядки.
Вдруг ее телефон, лежащий на столике, завибрировал. На экране высветилось имя: «НЕ ОТВЕЧАТЬ».
Сердце на долю секунды екнуло старым, привычным страхом. Адреналин ударил в виски. Но почти мгновенно этот страх сменился спокойным, холодным любопытством. Что ей могла сказать эта женщина теперь? Угрожать? Умолять? Просить?
Алиса наблюдала, как экран горел, вибрировал, настойчиво требуя внимания. Она не брала трубку. Она просто смотрела. И в этот момент она поняла, что больше не боится. Не боится ни звонков, ни слов, ни прошлого. Потому что прошлое потеряло свою силу. Оно было там, за толстым, бронированным стеклом ее нынешней жизни. Его можно было разглядывать, как экспонат в музее, но оно уже не могло до нее дотянуться.
Звонок стих. Через минуту пришло СМС с того же номера. Алиса открыла его. Там было всего две строчки: «Алиса, это Людмила Петровна. Нам нужно встретиться. Это важно».
Она прочитала сообщение, и на ее губах появилась легкая, почти незаметная улыбка. Не злорадная. Скорее, печальная. Она вспомнила, как год назад такие сообщения повергали ее в панику, заставляли трястись руки. Сейчас она ощущала только легкую усталость, как от надоедливого комара.
Алиса выбрала ответное сообщение. Ее пальцы скользили по экрану уверенно, без дрожи. Она написала ровно то, что чувствовала: «Нет.»
Она не стала добавлять «спасибо», «извините» или «мне не интересно». Просто: «Нет.» И отправила.
Затем она снова открыла карточку контакта «НЕ ОТВЕЧАТЬ», нашла опцию «Заблокировать абонента» и без тени сомнения нажала «ОК». Номер был заблокирован. Навсегда.
Она поставила телефон в беззвучный режим, отодвинула его в сторону и снова взяла в руки чашку с кофе. Он был еще теплым. Она сделала глоток, закрыла глаза, подставив лицо осеннему солнцу.
В голове пронеслись обрывки всего, что было: первая встреча с Сергеем, запах пирогов в доме его матери, ужас в машине, леденящий страх от расписки, черная книжка, полная чужих грехов, лицо Кати в торговом центре… Это было похоже на просмотр очень длинного, очень тяжелого фильма, который наконец-то закончился. И теперь можно было выдохнуть и выйти из темного зала на свежий воздух своей собственной жизни.
Самое страшное предательство уже случилось. И оно не убило ее. Оно, как страшная хирургическая операция, вырезало из нее слабую, зависимую, удобную для всех часть. А на ее месте начала медленно, болезненно, но неуклонно расти новая. Более сильная, более цельная, более настоящая.
Алиса открыла глаза и посмотрела на свой балкон, на свои цветы в горшках, на книгу, которую недавно начала читать. Она подумала о Марине, о новых коллегах, о планах на отпуск, который будет теперь только ее отпуском.
Она больше не была жертвой, мстительницей или даже победительницей в чужой войне. Она была просто собой. Человеком, который пережил бурю, отстроил свой дом заново и теперь знал цену каждому кирпичику в его стенах.
И самое главное — она никому не позволит влезать в свою стройку с советами, пирогами и расписками. Потому что это была ее стройка. Ее жизнь. И только ее.