Виктор сгреб мелочь со стола, отделил десятки от сотен. Четыре часа на морозе, итого двадцать пять тысяч рублей. Копейки. Инженер-конструктор первой категории, а теперь – хозяин лотка с китайскими пуховиками, который вот уже полгода отбивается от плесени в торговом павильоне «Южный».
«Завтра крайний срок», — прозвучал в голове ледяной голос Вадима, бригадира. Завтра нужно отдать три тысячи долларов. Не рублей. Долларов. Иначе павильон сгорит, а Виктор окажется в больнице. Или того хуже.
Он зашел домой. В прихожей пахло борщом и импортным шампунем, который Ира принесла позавчера, сказав, что купила на рынке у «немцев».
— Ира! — окликнул он.
Жена вышла из спальни. В новом сиреневом халате, с завитыми волосами. Сорок лет, но держалась она молодцом. Взгляд Ирины всегда был немного впереди, словно она видела горизонт, недоступный Виктору.
— Что случилось? Ты как с похорон.
— Завтра крайний день. Мне нужно отдать Вадиму.
Ирина села на табурет, закинув ногу на ногу.
— Ну, отдай. На то ты и мужик.
— Я сейчас о наших запасах, Ира. Тех, что под полом. Мне нужно три тысячи. Ровно.
Ирина на мгновение замерла. В ее глазах проскользнула тень, которую он не смог расшифровать. Было ли это беспокойство, страх или что-то другое?
— Ты уверен, что так много?
— Абсолютно. Это либо три тысячи, либо мне голову оторвут. Ты это знаешь.
Они прятали деньги, как умели. Главный капитал их новой жизни — десять тысяч долларов, накопленные за два года адской работы и продажи старых семейных ценностей. Это был их билет в будущее: открыть настоящий магазин, а не павильон. Уехать, если потребуется.
Виктор прошел на кухню, отодвинул старый холодильник «Минск», за которым была неровная половица. В углу, под плинтусом, была трещина. Он привычным движением подцепил половую доску кончиком ножа. Доска подалась с влажным скрипом.
Виктор сунул руку в темноту, в старую жестяную банку из-под печенья.
Он ждал упругого сопротивления пачек. Ждал запаха старой бумаги и денег.
Его пальцы уткнулись в дно.
Пусто.
Он не сразу понял. Включил свет, опустился на колени. Он вытащил банку, перевернул ее. Внутри лежала одна сиротливая смятая двадцатипятирублевка образца 1991 года, которую они оставили для смеха. И больше ничего.
Ни зеленого, ни синего. Ни пачек. Ничего.
Виктор ощутил, как холод, который он принес с рынка, превращается в ледяной панцирь внутри груди. Он не мог дышать.
— Ира! — закричал он так, что посуда на полке зазвенела. — Ира, подойди сюда, мать твою!
Она вошла. Не испуганная. Просто очень спокойная. Она посмотрела на него, стоящего на коленях перед пустой дырой в полу, и на банку в его руке.
— Что? Ты банку не нашел?
— Где деньги, Ира? — Голос Виктора был хриплым, как будто он неделю кричал. — Где десять тысяч долларов?!
Она отвела взгляд к окну, где сиял грязный свет фонаря.
— Я их взяла, Витя.
Он ждал объяснений. Ждал, что она скажет про грабителей, про ошибку, про то, что она перепрятала их в другое место, более надежное.
— Ты взяла? Зачем?
— Они лежали мертвым грузом, Витя! Мертвым! Ты два года трясешься над ними, как Кощей над златом, а жизнь проходит!
— Эта жизнь и кончится завтра, если я не отдам долг! Ты понимаешь, что ты сделала?
— Успокойся. Я их не потратила на юбки. Я их вложила.
Слово «вложила» прозвучало в ее устах чуждо, как термин из чужого, недоступного им мира.
— Куда ты могла их вложить, Ира? В пирамиду? В «МММ»?
— Хуже. В дело.
Она сделала шаг назад, подальше от его дыхания, пропитанного ужасом и гневом.
— Помнишь Сашу из третьей бригады? Тот, что с «девяткой» вишневой?
Виктор кивнул, его сознание начало проваливаться в черную яму. Саша. Широкоплечий, лысоватый, всегда с золотой цепью и запахом дорогого одеколона. Он постоянно крутился возле их павильона. Улыбался Ире. Она говорила, что он помогает ей с «правильными связями».
— Он открывает фирму. Серьезную. По торговле металлом. Не эти твои пуховики вонючие! Он дал мне гарантию, Витя! В полтора раза больше, чем было! Ты бы никогда не решился!
Виктор встал. Он был выше ее на голову. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово падало, как гиря.
— Ты отдала все наши деньги, весь наш капитал… бригадиру, который вчера еще торговал сигаретами с рук?
— Он теперь не бригадир, он коммерсант! А ты… ты так и останешься с этим лотком, который вот-вот отберут! Я устала жить в нищете, Витя. Я хочу поехать в Турцию, я хочу нормальную шубу, а не то, что ты притащил с барахолки!
— А где гарантии Саши? Где договор?
— Договор… — она нервно повела плечом. — У нас все на честном слове, Витя. Он же серьезный человек. Он сказал, через две недели у нас будет прибыль.
На честном слове. В мире, где честное слово не стоило и ржавого гвоздя.
Виктор посмотрел на нее. На ее новое, уверенное лицо. На эти завитки, словно она уже видела себя в новом, богатом статусе. Она его не предала. Она его "продала". Продала за обещание блестящей, но фальшивой жизни.
— Ты знаешь, что будет завтра? — спросил Виктор.
— Да хватит нагнетать! Я скажу, что мы заняли у родственников. Выкрутишься. Ты же всегда выкручивался!
— Завтра, Ира, я не выкручусь. Завтра я приду к Вадиму с пустыми руками. И знаешь, что он сделает? Он не будет меня бить. Он спросит, где деньги, и я скажу, что они ушли к Саше. Твоя новая любовь, который обещал тебе фирму и Турцию.
Ее лицо впервые побледнело.
— Ты не сделаешь этого!
— Сделаю. Потому что Саша — это его человек. И Саша просто кинул нас обоих. И теперь он держит в руках наши десять тысяч, которые, может быть, даже Вадиму и отдал. Это называется «кидалово с подставой», Ира. Ты сама его устроила.
Он подошел к шкафу, вытащил старую, драную кожаную куртку и набросил ее на плечи.
— Куда ты? Не уходи!
— Мне надо решить, как мне завтра жить. Но не здесь.
Он вышел в прихожую, обулся в потрескавшиеся ботинки. У двери он задержался, повернулся к ней. Она стояла посреди кухни, теребя подол сиреневого халата. Вся ее напускная уверенность испарилась, обнажив дикий, животный страх.
— Ты, Ира, хотела красивой жизни. Ты ее получишь. Но не со мной. И, скорее всего, не с Сашей. Потому что когда Вадим придет за тобой — а он придет, чтобы узнать, куда делись его деньги, — ты поймешь, что твоя новая жизнь пахнет не турецкими духами. Она пахнет кровью и грязью.
Виктор вышел, громко хлопнув дверью.
На улице стоял морозный, но влажный ноябрьский воздух. Он шел по темноте. Десять тысяч долларов. Десять лет их совместной жизни, выпотрошенных ради пустой, как жестяная банка, мечты.
Ему некуда было идти. У него не было ни денег, ни будущего, ни жены. Только завтрашний день, который требовал расплаты. И в этой темноте, посреди грязного, неспокойного города, Виктор понял, что самое страшное в девяностых — это не бандиты, не дефолты и не голод. Самое страшное — это когда ты вдруг осознаешь, что самое верное и крепкое, что у тебя было, твой собственный дом, оказалось самой первой и самой жестокой западней.
Он достал из кармана мятые сигареты «Астра», прикурил. Синий дым мгновенно растворился в ночи. Теперь он знал, что нужно делать. И в его плане не было места ни для Турции, ни для Ирины, ни для будущего. Было место только для одной, очень простой и холодной истины. Завтрашний день нужно как-то пережить. Любой ценой. А цену он найдет. Даже если она будет лежать на дне пустой банки.