«Мальчик, 3280 г, 51 см...». Ингу снова окутала волна воспоминаний. Она вспомнила, как ее с маленьким Максимом после выписки из роддома сразу перевели в детскую больницу, а ведь дома ждала маленькая Аришка.
Инга закрыла глаза, и больница накрыла её с головой: не запахом лекарств, а запахом страха. Тот был густой, прилипчивый, как дешёвый одеколон в лифте. Не роддомовская суета, где всё было о начале, а тихий, методичный ужас коридоров, где лечат самых маленьких и где каждый вздох может стать статистикой.
Они лежали в боксе — она и этот крошечный Максим, завёрнутый в больничную пелёнку, жёсткую от стирки. Он был так мал, что казался не ребёнком, а понятием, идеей ребёнка, которую вот-вот могут отозвать. У него была желтуха, говорили врачи. Но для Инги это звучало как «что-то не так». Как приговор, вынесенный её материнству ещё на старте.
Мысли Инги в те дни были хаотичными и острыми, как осколки.
Мысль первая: вина. Это я что-то делала не так? Дышала не тем воздухом? Не так думала? Тело, которое должно было быть надёжным сосудом, оказалось предателем. Оно выпустило его в мир неготовым.
Она не могла даже взять сына, такого хрупкого, без разрешения медсестры. Руки Инги, которые должны были качать, бессильно лежали на коленях. Она была не мать, а посторонний наблюдатель при процессе лечения своего ребёнка.
Ингу накрывало не просто воспоминанием. Она вспоминала ту боль, тот страх, чтобы заново ощутить вкус того невероятного облегчения, когда их наконец спустя почти две недели выписали.
Инга вернулась домой с Максимом, но дома ее ожидало новое препятствие.
Инга открыла дверь квартиры. «Мама!» – тоненький, как стеклышко, голосок донесся из комнаты.
Инга, не снимая пальто, осторожно, словно неся хрустальную вазу, прошла с сыном на руках в спальню. На большой кровати, поверх растянутой шубы, лежала Аришка. Она была так мала на этом темном меху, что казалась куклой. Личико бледное, глаза огромные, не по-детски серьезные. Бабушка, сидевшая на краю, смахнула украдкой слезу и поднялась. Класть новорожденного на натуральную меховую шубу считалось к богатству и здоровью. Примета такая.
– Ну вот, и братик дома, – голос Инги дрогнул.
Ариша не шевелилась. Она смотрела не на мать, а на тот плотный сверток в ее руках, из которого торчал краешек голубой пеленки.
– Отнеси его обратно, – тихо, но четко сказала девочка.
Ингой будто током ударило. Она прижала к себе Максима, который во сне пошевелил губками. Всего две недели она отсутствовала, а это вечность для ребенка. Вечность, в которой мир рухнул, мама исчезла, а ее место, ее любовь, ее запах теперь, наверное, в мозгу Ариши навсегда связались с предательством.
– Аришенька, это твой братик Максим. Мы теперь все вместе, – попыталась Инга, но ее слова повисли в воздухе.
Девочка отвернулась от матери и брата. Маленькая спина выражала такое непроницаемое, ледяное отчаяние, что у Инги перехватило дыхание.
Бабушка взяла Максима, кивнув в сторону Аришки: «Иди с ней. Я тут».
Инга медленно, будто через толщу воды, подошла к кровати и взяла Арину на руки.
– Мамочка скучала по своей зайке. Очень.
Аришка дернула плечом, отбрасывая ее руку. Контакт был разорван. И в этот момент Максим на руках у бабушки заголосил – требовательный, властный крик новорожденного, заявляющего о своих правах на мир. Инга инстинктивно вскочила, тело само рванулось на звук голода своего детеныша. Она увидела, как Аришка при этом звуке вся сжалась, стала еще меньше.
Это был не просто трудный момент. Это была трещина. Инга стояла на краю обрыва, понимая, что счастливое «все вместе» – это не данность, а задача, титаническая и страшная. Ей предстояло теперь не просто растить двоих детей. Ей предстояло заново заслужить доверие и любовь своей маленькой девочки. А на руках, требуя ее всего без остатка, уже плакал другой – новый, беспомощный и безумно любимый. Разорваться между ними казалось единственно возможным вариантом. И это было невыносимо.