Утро следующего дня началось не с тревожного звонка будильника, а с медленного, сладкого пробуждения.
Инга пила кофе не на бегу, а смакуя его вкус и аромат, сидя на уютной кухне, укутанная в мягкий плед. Перед ней лежал тот самый чистый лист — новый день. Но вместо подробного плана она набросала в уголке лишь три слова: «творчество», «тишина», «радость».
Первым делом сегодня она решила разобрать все шкафы и выкинуть всё старое, что напоминало ей о прежней жизни. Тем более многие вещи в новой жизни ей были не нужны.
Инга начала с верхних шкафов, самых редко разбираемых. Первым делом достала с антресоли большую папку-органайзер с хаотично собранными из-за вечной нехватки времени документами и начала их разбирать.
Как трогательно... В этой папке — целая жизнь в документах. Первый и самый важный документ — свидетельство о браке, тонкая бумага, которая в свое время казалась пропуском в огромное взрослое счастье.
В молодости мир окрашен в такие яркие и уверенные цвета. Кажется, что любовь, закреплённая печатью, — это навсегда, что все трудности остались где-то в другой вселенной.
Их свадьба проходила в прохладный осенний день, ровно через год со дня знакомства. Инга с мужем не обращали внимания на непогоду. Они были по-настоящему счастливы и очень влюблены друг в друга.
Инга вспомнила не только день в ЗАГСе — платье, волнение, улыбки, — но и ту веру в будущее, которая была тогда такой непоколебимой. Ту лёгкость, с которой они с мужем брали на себя огромную ответственность — стать друг для друга семьёй.
А потом жизнь начала складывать в эту папку другие бумаги: свидетельства о рождении детей, документы на квартиру, справки, договоры, квитанции... Каждый лист — это веха, радость или забота, момент, когда они были вместе. Или, возможно, момент, когда приходилось справляться в одиночку.
Сортировка таких документов — это всегда не просто наведение порядка. Это тихое путешествие на машине времени. Каждая бумажка — якорь памяти. Вот она берёт в руки свидетельство и на секунду снова становится той молоденькой девушкой с широко открытыми глазами, для которой всё только начинается.
Наверное, в этом хаосе папки и есть самая честная хроника её жизни — не по датам, а по чувствам и событиям, которые эти бумаги вызывают в памяти. И как важно иногда остановиться в этой вечной нехватке времени, открыть антресоль и позволить себе это погружение — чтобы вспомнить, кто ты, откуда и через что прошла, чтобы стать собой сегодняшней.
Инга осторожно положила свидетельство в отдельную стопку — ту, что для самого ценного. Пальцы скользнули дальше и наткнулись на слегка пожелтевший лист — выписку из роддома. «Девочка, 3450 г, 52 см...»
Инга вспомнила. Сердце ёкнуло знакомым, ни с чем не сравнимым чувством — смесью дикого ужаса и безграничного восторга. Она впервые держала на руках этот маленький тёплый комочек, свой. Мир сузился до размеров палаты и замер в ожидании. Те первые бессонные ночи, которые казались тогда вечностью, а теперь вспоминаются как одно счастливое, размытое мгновение.
Комочек с первых часов жизни никак не мог успокоиться и всё время кричал. Инга не знала, как успокоить, что делать в такой ситуации. Спасало одно: малышей забирали у молодых мамочек и привозили кормить по часам.
Ох уж эти первые дни в роддоме. Они сливались в один долгий, изматывающий марафон, разбитый на трёхчасовые отрезки между кормлениями. Инга лежала в тишине палаты, прислушиваясь к отдалённому плачу из детского отделения, гадая, её ли это комариный крик. Её тело ныло, душа была вывернута наизнанку от беспомощности и гормонов. Чувство, что она плохая мать, неспособная успокоить собственного ребёнка, точило её изнутри, как ржавчина.
Спасением был звук колёс по коридору. Медсестра вкатывала туго запелёнутую «кокон-партию» малышей. Инга замирала, пока ей не клали на грудь тот самый, родной, раскрасневшийся от крика комочек. В первые секунды малышка не могла взять грудь, захлёбывалась плачем. Она, с трясущимися руками, шептала бессвязные слова, пыталась успокоить этот маленький кричащий комочек.
И вот наконец — тишина. Аришка цеплялась за грудь, жадно глотая молоко, ее крошечное тельце постепенно расслаблялось. В эти минуты Инга чувствовала прилив такой острой, всепоглощающей любви, что захватывало дух. Она изучала каждую чёрточку ее личика: припухшие веки, тонкие брови, идеальные ноготки на крошечных пальчиках. Это был их островок покоя, их тайный союз.
Но через двадцать минут кормление заканчивалось. Медсестра, добрая, но уставшая, строго говорила: «Достаточно, надо забирать, ей спать». И снова — мучительное расставание. Малышку, сонную и довольную, увозили обратно. Инга оставалась одна, с набухшей грудью и щемящей тоской под ребрами. Она уже ждала следующих «часов», следующих этих драгоценных минут близости.
Ночью было особенно тяжело. Тишину нарушали лишь далёкие шаги дежурной. Инга ворочалась, мысленно рисуя, как её девочка лежит одна в прозрачной кроватке. «А вдруг она плачет, а ее не слышат?» — эта мысль не давала покоя. Она подходила к двери, приоткрывала её, стараясь уловить знакомый звук. Иногда ей казалось, что она ее слышит — тонкий, требовательный всхлип. Сердце разрывалось.
Утром приходила педиатр, улыбчивая и бодрая. «Ну что, мамочка, как наши дела? Плачет? Так она же работать должна! Лёгкие развивать! Всё в порядке, здоровенькая!» Её слова должны были утешить, но они лишь подчёркивали несостоятельность Инги. Все вокруг знали, как это — быть матерью, только она одна не могла справиться.
Через несколько дней Инга осмелела, и когда их с Аришкой выписывали, Инга с трепетом, но уже без паники принимала из рук медсестры свой свёрток. Ариша кряхтела, но не плакала. Она осторожно прижала ее к себе, почувствовав под щекой тёплый пушок на ее голове.
«Всё, доченька, — прошептала она, выходя из дверей роддома навстречу ослепительному солнцу. — Поедем домой. Будем учиться вместе».