— Людочка... бери всё, Людочка, пока не началось... — пробормотал Игорь, судорожно сжав край одеяла, словно это была последняя спасательная шлюпка на тонущем корабле.
Я замерла, не донеся руку до будильника. В вязкой темноте спальни его голос прозвучал неестественно громко и жалко, разрезая тишину, как нож — переспелый фрукт. Это был не привычный сонный бубнёж, а чёткая, пропитанная липкой паникой просьба.
Я медленно, стараясь не скрипнуть пружинами, повернула голову. Муж спал, уткнувшись острым носом в подушку, и его лицо, обычно суровое и сосредоточенное на экономии даже во сне, сейчас выражало детскую, плаксивую обиду.
— Всё бери... там, в пакете... только спаси... — добавил он и всхрапнул, окончательно проваливаясь в пучину кошмара.
Сон как рукой сняло, и я села на кровати, чувствуя, как холодок ползёт по спине. Дело было не в ревности, а в интонации.
Кто такая эта Людочка?
В памяти, как в старом семейном альбоме, начали всплывать лица. Люда из бухгалтерии? Ей под шестьдесят, она носит мохеровые кофты и пахнет корвалолом — совершенно не типаж моего мужа.
Людмила, жена его двоюродного брата Петра Петровича? Та самая, что занимает у нас «до получки» уже пятый год и никогда не отдаёт вовремя? Игорь её на дух не переносит, называя «финансовой чёрной дырой».
Людочка... Имя звучало слишком мягко для посторонней.
Я посмотрела на электронные часы, чьи зелёные цифры тускло светились в темноте: 03:14. Самое время для паранойи и ночных размышлений о крахе семейной лодки.
Но меня зацепило даже не имя. Меня зацепило слово «бери» и упоминание таинственного пакета.
Мой муж, Игорь Петрович, был человеком, у которого зимой снега не выпросишь, даже если очень попросишь. Он не считал себя жадным, боже упаси. Он гордо именовал это «стратегическим управлением семейными ресурсами» и «рациональным потреблением».
Если мы покупали сыр, то только тот, у которого заканчивался срок годности, потому что «скидка сорок процентов перекрывает риски». Если чай — то такой, что окрашивал кружку в коричневый цвет намертво, но воду оставлял подозрительно прозрачной.
Вкус нашей жизни давно стал вкусом этого дешёвого чая — горький, вяжущий и совершенно безрадостный.
— Вера, зачем нам новый чайник? — говорил он неделю назад, разглядывая накипь, похожую на пещеры сталактитов. — Этот ещё кипятит. Законы термодинамики работают одинаково и в новом, и в старом приборе, зачем платить за эстетику?
И вот этот человек, который заставлял меня выключать воду, пока я намыливаю губку для посуды, во сне предлагал какой-то Людочке «всё забрать».
Я легла обратно, но подушка, набитая дешёвым синтепоном (потому что «пух вызывает аллергию и дороже»), казалась теперь каменной. Внутри поднималась глухая, тяжёлая обида акционера, который внезапно узнал, что дивиденды выплачиваются втайне от него и идут на сторону.
Мы копили на ремонт уже три бесконечных года. Три года я ходила в одних и тех же сапогах, которые Игорь лично носил в мастерскую дяди Вани, чтобы «оптимизировать износ подошвы» и поставить очередную набойку.
А Людочке, значит, пакет?
Утром я встала раньше будильника, чувствуя себя генералом перед решающей битвой. На кухне было промозгло и неуютно.
Игорь всегда перекрывал батареи на ночь — «для здоровья полезнее спать в прохладе, а для кошелька приятнее платить по счётчику». Я поёжилась и натянула кофту плотнее.
Я поставила чайник. Щелкнула кнопка, и этот сухой, резкий звук показался мне звуком затвора. Сегодняшний завтрак будет особенным, я это чувствовала.
Достала с полки овсянку — самую бюджетную, серую, ту, которую нужно варить двадцать минут, и всё равно она остаётся похожей на строительную замазку. Игорь утверждал, что в ней больше грубых волокон, полезных для пищеварения, а я знала, что она просто дешевле на пятнадцать рублей.
Пусть жуёт свои грубые волокна. Сегодня я накормлю его не только кашей.
Игорь появился на кухне ровно в семь ноль-ноль. Он был в своём любимом махровом халате, протёртом на локтях до такой степени, что ткань светилась.
— Доброе утро, — буркнул он, не глядя на меня, и сразу направился к счётчику воды с маленьким блокнотиком. — Ты опять кран до конца не докрутила, Вера. Капает. Одна капля в секунду — это литры за месяц.
— Доброе, — ответила я, не оборачиваясь, и мой голос звучал ровно, как поверхность замерзшего озера.
Я мешала кашу с такой силой, что алюминиевая ложка гнулась в руке. Злость придавала мне сил.
— Вера, ты слишком интенсивно расходуешь газ, — заметил он, усаживаясь за наш старый стол, покрытый клеёнкой с выцветшими подсолнухами. — Можно сделать огонь поменьше. Теплоёмкость кастрюли позволяет доварить блюдо на остаточном тепле, я же объяснял принцип инерции.
Я молча выключила плиту. Резким движением поставила перед ним тарелку.
Серая масса дымилась, не источая никакого аромата, кроме запаха безысходности. Это было идеальное блюдо для начала конца.
Игорь взял ложку, подул, принюхался.
— Сахар не клала? — подозрительно спросил он, косясь на сахарницу, которую я специально убрала в шкаф.
— Нет. Сахар вреден. И дорог сейчас, сезон заготовок прошёл, а цены не снизили, — отрезала я его же словами.
Он удовлетворённо кивнул, довольный моей внезапной сознательностью.
— Правильно. Вчера читал финансовую аналитику, прогнозируют инфляционный скачок к зиме. Нам нужно пересмотреть бюджет на молочную группу товаров. Думаю, перейдём на молоко в мягких пакетах, оно на три рубля пятьдесят копеек дешевле, а состав идентичен.
Я села напротив, сцепив пальцы в замок. Смотрела, как он жуёт, методично работая челюстями, словно механизм по переработке биомассы.
Никакого удовольствия на его лице не было, только чистая функция поддержания жизнедеятельности. Он даже не чувствовал вкуса, для него еда была лишь топливом.
— Игорь, — тихо, но отчётливо произнесла я.
— М? — он не поднял глаз от тарелки, вылавливая комочек.
— А как у нас дела с накоплениями? Мы сможем начать ремонт весной?
Он замер. Ложка с овсянкой зависла на полпути ко рту, дрогнув.
— В смысле? — его голос мгновенно стал настороженным, в нём прорезались стальные нотки. — Ты же знаешь стратегию. Всё на долгосрочном депозите без возможности снятия. Трогать нельзя, потеряем накопленные проценты. Цель — капитальный ремонт, но не раньше, чем стабилизируется рынок стройматериалов.
— И много там? — не унималась я.
— Вера, что за неуместные вопросы с утра? — он нахмурился, и между бровями залегла глубокая складка. — Достаточно. Но совершенно недостаточно для расточительства и спонтанных покупок.
Он снова отправил ложку в рот, стараясь вернуть беседу в привычное русло.
Я вспомнила свои заклеенные сапоги, которые протекали в оттепель. Вспомнила, как месяц назад просила купить мне новый пуховик, потому что старый совсем истончился, а он принёс мне баллончик с водоотталкивающей пропиткой и сказал: «Поноси ещё сезон, ткань крепкая, а мода циклична».
Я почувствовала, как внутри меня что-то щёлкает. Не громко, но окончательно и бесповоротно.
Это был звук, с которым захлопывается капкан терпения.
Я подвинула к себе чашку с чаем. Горький. Без сахара. Вкус моей жизни последние три года.
— Слушай, мне сегодня такой сон странный приснился, — начала я издалека, внимательно, как снайпер, следя за его зрачками.
Игорь заметно напрягся. Он не любил сны, считая их иррациональной тратой мозговой активности.
— И что там? — равнодушно спросил он, но жевать стал медленнее, словно каша вдруг стала вязкой.
— Будто мы в банке. И ты снимаешь все деньги. Огромную сумму. Прямо пачками, рыжими такими.
Он поперхнулся. Громко кашлянул, схватил салфетку (разрезанную пополам ножницами, чтобы хватило на два раза) и вытер рот.
— Глупости какие. Подсознание проецирует твои необоснованные потребительские желания, — прохрипел он.
— Может быть, — легко согласилась я, крутя чашку в руках. — Но во сне была ещё женщина. Ты называл её Людочкой.
Звон упавшей ложки прозвучал в тишине кухни как похоронный набат.
Игорь уронил ложку не на пол, а прямо в тарелку, и брызги серой каши разлетелись по клеёнке, попав на его драгоценный халат.
— Какой... Людочкой? — его голос дал петуха и сорвался на фальцет.
Он побледнел. Нет, не просто побледнел. Его лицо приобрело землистый оттенок той самой остывшей овсянки.
Я поняла: попала. Прямое попадание в яблочко.
Это была не просто случайная фраза ночного бреда. Это был ключ к сейфу, о существовании которого я даже не подозревала.
Я не знала, кто такая Людочка. Но Игорь знал. И судя по ужасу в его глазах, Людочка была фигурой куда более реальной и опасной, чем я могла вообразить.
— Ну, такая... — я неопределенно махнула рукой, импровизируя на ходу, но стараясь говорить уверенно. — Властная женщина. Строгая. Она требовала деньги. Кричала. А ты... ты дрожал и отдавал ей всё.
Игорь вскочил, опрокинув табуретку. Он забегал по тесной кухне, едва вписываясь в повороты между холодильником и плитой.
— Это бред! Это просто сон, Вера! Ты переутомилась на работе! — он махал руками, но глаза бегали.
— Да? — я сделала маленький глоток омерзительного чая. — А выглядело очень реалистично. Особенно когда ты умолял её. Ты говорил: «Бери всё, Людочка, пока не началось».
Игорь застыл у окна спиной ко мне. Его плечи поднялись к ушам.
— Что «не началось»? — прошептал он еле слышно.
— Не знаю, — я пожала плечами, наслаждаясь эффектом. — Может, проверка? Или облава? Она говорила что-то про списки, про налоговую и про то, что «наличные жгут руки». Сказала, что её счета уже заморозили.
Это был выстрел вслепую, наудачу. Но я знала своего мужа лучше, чем он думал.
Его главным страхом были не бандиты, не болезни и даже не мой уход. Его главным ночным кошмаром было Государство, которое придёт, пересчитает его «честно сэкономленное» и отнимет.
Игорь резко повернулся. В его глазах плескался первобытный, животный ужас загнанного зверя.
— Она так и сказала? Про заморозку счетов? Про списки вкладчиков?
Я медленно кивнула, сохраняя на лице маску полной невинности и лёгкого недоумения.
— Вроде того. Кричала: «Игорь, спасай свой пай, ко мне выехали!».
Игорь схватился за голову и застонал.
— Я знал! — выдохнул он с горечью. — Я знал, что нельзя было связываться с этим гаражным кооперативом! Людочка, председательша чёртова... Она же клялась, что «чёрная касса» надёжнее швейцарского банка! Что у неё всё схвачено в администрации!
Вот оно что. Гараж.
Он два года ныл мне, что покупка гаража нам не по карману, что это непозволительная роскошь. Что аренда места на охраняемой стоянке — это грабёж средь бела дня, и лучше наша старенькая машина постоит во дворе, под снегом, дождём и голубями.
А сам, оказывается, проворачивал теневые схемы с какой-то председательницей Людочкой.
— Так это правда? — тихо спросила я, чувствуя, как горечь чая сменяется горечью разочарования. — У тебя там деньги? Пока я экономлю на прокладках?
Игорь посмотрел на меня безумным взглядом. В этот момент он не видел во мне жену. Он видел во мне сообщницу, единственного человека в шлюпке.
— Вера, слушай меня внимательно, — зашептал он, подбегая ко мне и хватая за руки влажными ладонями. — Это не то, что ты думаешь. Это наш резервный фонд! Супер-резервный! На самый чёрный день, на случай глобального кризиса! Я просто... я инвестировал в пай под высокий процент.
— В пай? — переспросила я. — У Людочки?
— Да! У Людмилы Степановны! Председатель ГСК «Север». Она брала наличными под тридцать процентов годовых. Но если её сейчас накрыли... Вера, если они придут с обыском к ней, они найдут тетрадь! Мою фамилию!
Он метнулся в коридор, споткнувшись о коврик.
Я сидела, не двигаясь. Овсянка остыла окончательно и покрылась противной, морщинистой плёнкой.
Значит, пока я штопала колготки, мой муж играл в подпольного банкира с председательницей гаражного кооператива. Ирония была настолько острой, что хотелось рассмеяться в голос.
Игорь вернулся через секунду. В руках у него была не сумка, а огромная, ржавая монтировка.
— Ты чего? — я инстинктивно отшатнулась к стене.
— Не бойся! — рявкнул он, тяжело дыша. — Вставай! Срочно! Надо отодвигать холодильник!
— Зачем?
— Деньги там! Не в гараже! Я забрал их неделю назад, когда Людочка намекнула, что у них какая-то внутренняя ревизия намечается! Я думал, пронесёт, спрятал надёжно, но раз тебе уже вещие сны снятся... Это знак, Вера! Это сигнал свыше! У нас, у Ковалёвых, всегда была мощная интуиция!
Он упёрся плечом в наш старенький, гудящий как трактор «Атлант».
— Помогай! — крикнул он, багровея от натуги. — Он тяжёлый, там компрессор чугунный!
Я встала. Ситуация становилась совершенно сюрреалистичной.
Мы вдвоём, в пижамах, сдвигали огромный грязный холодильник. Под ним открылся вид на вековую пыль и засохшую корку хлеба, которую мы потеряли год назад.
— Вот, — Игорь упал на колени, не заботясь о чистоте халата.
Он поддел монтировкой плинтус за холодильником. Обычный пластиковый плинтус, который всегда казался мне немного кривоватым в этом месте.
Плинтус с хрустом отщёлкнулся.
За ним, в выдолбленной нише между стеной и полом, лежал тугой, перемотанный синей изолентой свёрток. Не маленький. Размером с хороший кирпич.
Игорь дрожащими руками извлёк этот «кирпич» на свет божий, прижимая его к груди, как младенца.
— Фух, — выдохнул он, закрывая глаза. — Успели. Не конфисковали.
Он посмотрел на меня. В его глазах всё ещё был страх, но теперь к нему примешивался холодный расчёт.
— Вера, — сказал он серьёзно, отряхивая пыль с колен. — Ситуация критическая. Людочку прессуют. Значит, могут выйти на вкладчиков по цепочке. Хранить это дома — безумие. Найдут при первом же обыске.
— И что делать? — спросила я, скрестив руки на груди.
Он огляделся по сторонам, словно искал жучки в вентиляционной решётке.
— Надо избавиться от наличности. Легализовать её. Превратить в товар, который нельзя изъять. Но так, чтобы я сам не знал, куда делись деньги. Чтобы если меня спросят на детекторе лжи, я честно сказал — не знаю! Психология допроса, понимаешь?
Он сунул тяжёлый свёрток мне в руки.
Он был увесистым. Приятно тяжёлым, обещающим перемены.
— На, — сказал Игорь. — Забери. Спрячь. Потрать. Сделай что-нибудь, чтобы они исчезли из моего правового поля. Легализуй их немедленно!
— Легализовать? — переспросила я, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх.
— Да! Купи что-нибудь... что-то материальное. Ремонт! Сделай ремонт! Итальянскую плитку в ванной уже не отдерут, это неотделимые улучшения! Или мебель. Диван купи, кожаный. Но быстро! Сегодня же! Чтобы к вечеру чеков не было!
Я взвесила свёрток на ладони, прикидывая объем.
— Игорь, а сколько здесь?
— Пятьсот, — буркнул он, отводя глаза. — Пятьсот тридцать две тысячи рублей. И восемьсот долларов мелкими купюрами внутри.
Я чуть не уронила «кирпич» себе на ногу.
Больше полумиллиона.
Полмиллиона рублей лежали в дыре за плинтусом, пока я клеила подошву клеем «Момент».
— Пятьсот тысяч, — повторила я медленно, пробуя цифру на вкус. Она была сладкой. — Это же сколько пачек нормального чая...
— Вера, не время для кухонного сарказма! — он снова начал паниковать, вытирая пот со лба. — Если Людочка всех сдаёт, то счёт идёт на часы. Иди! Иди в магазины! Трать!
Он был жалок. И смешон. Его патологическая скупость столкнулась с его же параноидальной трусостью, и трусость победила нокаутом в первом раунде.
— Хорошо, — сказала я спокойно, прижимая свёрток к себе. — Я тебя спасу, Игорь. Я приму этот удар на себя.
Я пошла в спальню, чувствуя спиной его тревожный, но полный надежды взгляд.
— Только чек не бери! — крикнул он мне вслед, срываясь на визг. — Или бери и съедай! Чтобы никаких улик!
Я зашла в комнату и села на ту самую кровать, где началась эта история.
Развернула пакет, сорвав синюю изоленту. Рыжие купюры. Они пахли пылью, бетоном и, почему-то, валерьянкой. Видимо, он капал туда лекарство, чтобы успокаивать нервы деньгам.
Мой старый телефон пиликнул. Пришло сообщение от банка: «Оплата ЖКХ — отклонено, недостаточно средств».
Я усмехнулась.
Игорь не знал одного. Сны мне снятся крайне редко. А если и снятся, то я их никогда не запоминаю.
Сегодня ночью он просто храпел. Громко, раскатисто, как неисправный трактор на холостом ходу.
Никакой Людочки не было. Ни во сне, ни в его бормотании.
Была только моя интуиция, обострённая годами лишений. И фраза, которую я придумала экспромтом, пока мешала эту проклятую овсянку без сахара.
Я просто вспомнила, как год назад, проходя мимо двери в ванную, услышала его разговор по телефону: «Да, Людмила Степановна, всё будет в лучшем виде, процент меня устраивает». Я тогда не придала значения, решив, что это по работе. А сегодня утром, глядя на его жадное лицо, пазл сложился.
Я встала и подошла к зеркалу.
В отражении на меня смотрела женщина в застиранной пижаме, с уставшими глазами и первыми морщинками. Но в этих глазах теперь плясали весёлые, злые чертята.
— Ну что, Людочка, — подмигнула я своему отражению. — Будем спасать активы.
Я переоделась в джинсы и свитер. Взяла свою старую сумку, вытряхнула из неё лишний хлам и положила туда «кирпич».
Вышла в коридор. Игорь уже задвигал холодильник обратно, кряхтя и ругаясь на неровный пол, который мешал процессу.
— Игорь! — позвала я командным тоном.
Он вздрогнул и ударился локтем.
— Что? Спрятала?
— Нет, — я покачала головой. — Я решила, что ремонт — это слишком долго. Плитку класть неделю, могут не успеть до прихода... этих самых.
— И что ты предлагаешь? — он вытер грязные руки о халат.
— Я куплю шубу, — твердо сказала я. — Натуральную. И путёвку. На море. Прямо сейчас. Меня они конфисковать не смогут. А если спросят, откуда деньги — скажу, нашла. Клад. Шла, упала, очнулась — гипс и бриллианты.
Игорь открыл рот, чтобы возразить. Я видела, как в его мозгу калькулятор высчитывает чудовищные убытки. Как он хочет сказать, что шуба — это неликвидный актив с высокой амортизацией, а море — это просто испарение воды и денег.
Но тут я добавила, глядя ему прямо в переносицу:
— А если ты против такой схемы легализации, то я могу прямо сейчас позвонить Людочке и уточнить, точно ли её арестовали. Номер, я думаю, в твоём телефоне есть под именем «ЖЭК» или «Склад».
Игорь захлопнул рот. Сглотнул так громко, что кадык дёрнулся.
— Покупай, — выдавил он из себя, словно выплёвывал зуб. — Только... только выбирай отечественного производителя, там наценка меньше. Поддержим экономику.
— Обязательно, — кивнула я. — И, Игорь...
— Что?
— Чайник новый мы тоже купим. Хороший, стеклянный, с подсветкой. Чтобы я видела, как красиво кипит вода. А то у нас, кажется, давно уже всё кипит, а мы и не замечаем.
Я накинула пальто.
На выходе я обернулась.
Игорь сидел на кухне перед тарелкой с холодной, застывшей цементом овсянкой. Он выглядел как человек, который только что пережил кораблекрушение, но спас свой спасательный жилет, пусть и ценой лайнера.
— Приятного аппетита, дорогой, — сказала я с искренней улыбкой. — Не забудь доесть кашу, там много полезной клетчатки.
И вышла из квартиры, хлопнув дверью чуть громче обычного.
На улице светило солнце. Холодное, осеннее, но яркое и честное. Воздух пах не пылью и экономией, а свободой и опавшими листьями.
Я достала телефон и набрала номер.
— Алло, мам? Привет. Ты сидишь? Слушай, ты не поверишь. Игорю сегодня приснился удивительно вещий сон... Да. Собирай чемодан. Мы едем в санаторий, а потом в Турцию. Нет, не в кредит. Игорь настоял. Сказал, что здоровье тёщи и жены — это самый надежный, неконвертируемый вклад, который не подвержен инфляции.
Я рассмеялась, шагая к автобусной остановке. Впервые за три года мне было по-настоящему легко дышать.
А Людочке из гаражного кооператива я, пожалуй, куплю большую коробку конфет. Если она вообще существует, эта святая женщина, подарившая мне новую жизнь.