Запах детской смеси и кислого молока въелся в мою кожу так, что уже не смывался. Я стояла у плиты, помешивая кашу для Сашки, в одной руке — деревянная ложка, в другой — бутылочка для Маши. Младшая верещала в кроватке так, что звенело в ушах. Старший тянул меня за халат: "Мама, мама, мультик включи!"
Семь утра. Я не спала с четырех — Маша требовала грудь каждые полтора часа. Глаза слипались, голова гудела, во рту — привкус вчерашнего кофе, который я выпила холодным, в перерыве между сменой подгузников.
— Саш, подожди минутку, я Машу накормлю...
— Хочу мультик! Сейчас! — он топнул ногой, и каша брызнула на плиту. Запахло гарью.
Я выключила конфорку, сунула бутылочку в микроволновку — греться. Подхватила Машу из кроватки — теплая, красная от крика, памперс тяжелый. Нужно менять. Но каша остывает. Но Сашка орет. Но...
Входная дверь хлопнула. Андрей. Свежий, выспавшийся, в выглаженной рубашке. От него пахло гелем для душа и кофе из кофейни по дороге на работу.
— Доброе утро, — он чмокнул меня в макушку, не обращая внимания на вопль Маши. — Как спалось?
Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, идеально выбритое. На начищенные туфли. На руки без засохшего молока и детской каши.
— Отлично, — выдавила я. — Курортно.
Он не уловил сарказма. Прошел на кухню, достал йогурт из холодильника:
— Я сегодня поздно буду. Совещание до восьми. Ужин подогрею сам, не жди.
Микроволновка пискнула. Я взяла бутылочку, проверила на запястье — горячая. Нужно остудить.
— Андрей, можешь хоть Сашке мультик включить? Я не успеваю.
— Саш, мультик сам включай, ты большой уже, — он крикнул в сторону гостиной, доедая йогурт. — Света, тебе бы организоваться лучше. Вечно у тебя бардак. Я вот на работе столько дел успеваю — планирование, знаешь ли.
Маша заходилась в крике. Памперс протек, халат мой мокрый.
— Андрей, ты серьезно? — голос мой сел до шепота. — Ты действительно сейчас сказал, что мне надо организоваться?
Он пожал плечами:
— Света, ну правда. Ты весь день дома. У тебя один ребенок спит, другой в мультики смотрит. Какие проблемы кашу сварить и квартиру убрать? Я вот целый день вкалываю, презентации делаю, а ты...
— А я что? — я поставила Машу обратно в кроватку. Она завопила еще громче. — Я на курорте?
— Ну, в каком-то смысле, да, — он допил кофе из своей кружки, которую я вчера мыла. — Декрет — это же отдых. Никакого стресса, никакого начальства. Дома сидишь, с детьми играешь. Я бы на твоем месте радовался.
Что-то во мне щелкнуло.
— Знаешь что, Андрей? — я сняла фартук, повесила на крючок. — Давай проверим. Сколько ты сейчас берешь отпуска?
— У меня две недели в запасе, но...
— Отлично. Берешь три дня. С понедельника. Я уезжаю к подруге. Ты остаешься с детьми. Один. И отдыхаешь. По-настоящему.
Он моргнул:
— Ты шутишь?
— Нисколько. Три дня с детьми. Без меня. Без помощи. Покормить, помыть, одеть, уложить. Кашу сварить, квартиру убрать. Как я. Каждый. Чертов. День.
— Света, это невозможно...
— Почему? Ты же только что сказал, что это курорт. Так что — проблема? Посиди три дня на курорте.
Сашка заплакал в гостиной — не включился мультик. Маша орала в кроватке. На плите дымилась пригоревшая каша. Халат мой вонял кислым молоком. Я стояла посреди кухни, тряслась от злости и усталости, и смотрела на мужа, который вдруг потерял дар речи.
— Света, давай не будем...
— Нет, Андрей. Будем. Я уезжаю в понедельник. На три дня. Справишься?
Он сглотнул. Посмотрел на меня, потом на орущую Машу, потом на дверь.
— Справлюсь, — сказал он сухо. — Конечно справлюсь. Я же не идиот.
— Вот и посмотрим.
***
В воскресенье вечером я собрала сумку. Андрей сидел на диване, уткнувшись в телефон. Маша спала, Сашка наконец угомонился после истерики из-за конфет.
— Я оставлю тебе список, — я положила на стол исписанный лист. — Здесь расписание кормлений Маши, что она ест. Сашкин режим. Номера педиатра, наши лекарства, контакты няни на крайний случай...
— Света, мне не нужны твои списки, — он даже не поднял глаз от экрана. — Я не ребенок. Разберусь.
— Андрей, у Маши аллергия на молоко. Это важно.
— Знаю я. Не первый день с ней живу.
Я посмотрела на него. Он знал. Теоретически. Но ни разу не вставал к ней ночью. Ни разу не менял памперс. Ни разу не готовил ей смесь.
— Хорошо, — я положила список обратно в стопку на столе. — Тогда до среды. Позвонишь, если что.
— Не позвоню. Все будет нормально.
Я уехала в понедельник утром. К Кате, подруге, которая жила в соседнем городе. Села в электричку, откинулась на сиденье — и впервые за девять месяцев почувствовала тишину. Никто не плачет. Никто не тянет за одежду. Никто не требует "мама, мама, мама" каждые три минуты.
Телефон завибрировал через два часа. Андрей.
"Маша не ест. Что делать?"
Я набрала сообщение: "Смесь в шкафчике. Три ложки на 180 мл воды. Подогреть до 37 градусов."
Ответа не было час. Потом:
"Она все равно не ест. Плачет."
"Может, животик болит. Подержи столбиком. Погладь по часовой стрелке."
"Какой столбик???"
Я выдохнула. Не позвоню, говорил.
К вечеру он звонил уже три раза. Голос усталый, раздраженный:
— Света, Сашка не хочет есть суп. Орет, что ему невкусно.
— А ты макароны свари. Он их любит.
— У нас нет макарон!
— В шкафу, верхняя полка, синяя пачка.
— А как варить?
Я закрыла глаза:
— Андрей, тебе тридцать пять лет. На пачке инструкция.
Он повесил трубку.
Ночью пришло сообщение: "Маша орала до двух. Не знаю, что с ней. Устал пиздец."
Утром во вторник — звонок:
— Света, у Сашки температура. 37.5. Что давать?
— Нурофен. В аптечке. Дозировка по весу, там мерный шприц.
— А сколько он весит?
— Андрей... Восемнадцать килограмм. Ты же его взвешивал в поликлинике!
— Это было полгода назад!
— Тогда взвесь сейчас! У нас напольные весы!
К обеду второго дня квартира на фотографиях, которые прислала свекровь (она зашла "проведать внуков"), выглядела как поле боя. Грязная посуда горой, детские вещи валяются везде, на полу — размазанная каша.
Вечером Андрей позвонил. Голос сорванный:
— Света, когда ты вернешься?
— В среду, как договаривались.
— Мне нужна помощь. Я не могу. Они не слушаются. Маша не спит. Сашка истерит. Я не успеваю готовить и убирать...
— Андрей, ты же говорил, это курорт.
Тишина.
— Света, я понял, хорошо? Понял. Это тяжело. Очень тяжело. Прости. Но, блин, вернись! Я уже два дня не сплю!
— Два дня, — повторила я. — А я девять месяцев не сплю. И ты называл это отдыхом.
— Света...
— Нет, Андрей. Ты хотел отдохнуть — отдыхай. До среды.
На третий день утром пришло голосовое. Я его даже не узнала — хриплый, на грани срыва:
— Света, Маша не перестает орать. Час уже. Я не знаю, что делать. Может, она больна? Может, скорую вызвать? Сашка разбил чашку, порезался, я заклеил пластырем, но он плачет... Света, пожалуйста. Я больше не могу. Правда не могу.
Я слушала. До конца. Потом включила следующее голосовое:
— Ладно, блин. Ладно. Ты была права. Это не курорт. Это ад. Полный ад. Я не понимаю, как ты это делаешь каждый день. Я думал... Я думал, это просто. А это невозможно. Вернись, пожалуйста. Я признаю. Я был идиотом.
Я положила телефон.
Катя вышла из кухни с кофе:
— Ну что, вернешься?
Я посмотрела на свои руки. Чистые. Без засохшего молока. Ногти подстрижены, даже лак нанесла вчера. Я спала десять часов подряд. Приняла ванну. Посмотрела фильм.
— Да, — выдохнула я. — Вернусь. Но не сейчас.
Я набрала Андрею: "Вернусь в среду, как обещала. В шесть вечера. Держись."
***
В среду я вернулась в шесть вечера, как обещала. Открыла дверь ключом — и замерла.
Квартира была чистой. Не идеально, но чистой. Посуда вымыта. Пол подметен. Пахло чем-то готовящимся на кухне.
Андрей сидел на полу в гостиной, Сашка у него на коленях, Маша рядом на коврике. Оба ребенка спокойные, чистые, одетые. Муж выглядел как выживший после катастрофы — серый, с синяками под глазами, щетина три дня не бритая, футболка в пятнах.
Он поднял голову, увидел меня — и лицо его исказилось. Он встал, передав Сашку на коврик, подошел и обнял. Крепко, отчаянно, уткнувшись лбом мне в плечо.
— Прости, — прохрипел он. — Господи, прости меня. Я был полным идиотом.
Я обняла его в ответ. Чувствовала, как он дрожит.
— Как вы? — спросила я.
— Живы. Едва. — Он отстранился, потер лицо ладонями. — Света, я не спал. Совсем. Маша орет по ночам, я не понимал, чего она хочет. Сашка не слушался. Каша подгорала. Я забыл купить памперсы, пришлось ночью бегать в круглосуточный. Я... Я просто не знал, что это так.
— Так каково?
— Невыносимо, — он сел на диван, закрыл лицо руками. — Я думал, сойду с ума. Каждая минута — ты кому-то нужен. Поесть, попить, поиграть, поменять памперс, утешить, уложить. Нельзя отвлечься. Нельзя передохнуть. Нельзя просто сесть и ничего не делать. И это бесконечно. Это не останавливается.
Я присела рядом:
— Добро пожаловать в декрет.
Он посмотрел на меня — глаза красные, виноватые:
— Как ты это делаешь? Каждый день? Я три дня не выдержал, а ты... Девять месяцев. И не жаловалась.
— Жаловалась. Ты не слышал.
Он кивнул:
— Слышал. Просто не слушал. Думал, ты преувеличиваешь. — Он взял меня за руку. — Света, прости. Правда прости. Теперь я понимаю. Я буду помогать. Обещаю. Каждый день.
Я хотела поверить. Очень хотела.
Прошла неделя. Андрей действительно помогал. Вставал к Маше ночью — через раз. Играл с Сашкой по вечерам. Мыл посуду после ужина. Я чувствовала облегчение. Он изменился. Наконец-то.
Но через две недели:
— Света, я сегодня устал. Можешь сама Машу уложить?
Еще через неделю:
— У меня важный проект на работе. Посидишь с детьми в выходные? Мне нужно доделать презентацию.
Через месяц он снова лежал на диване с телефоном, пока я готовила ужин, купала детей, убирала квартиру.
— Андрей, ты обещал помогать, — сказала я тихо, стоя в дверях гостиной.
Он поднял глаза:
— Я помогаю. Я же вчера посуду помыл.
— Вчера. Один раз. За неделю.
— Света, ну у меня работа. Я устаю. Ты же знаешь.
Я узнала эти слова. Я слышала их раньше. До эксперимента.
— А я не устаю?
— Ну... — он замялся. — Ты же привыкла уже. Тебе проще.
Что-то внутри упало и разбилось.
— Понятно, — я развернулась и пошла на кухню.
Он не изменился. Он просто испугался на три дня. А теперь память о том аде стерлась, и все вернулось на круги своя.
Я стояла у плиты, помешивая суп, и думала: что дальше? Устроить второй эксперимент? Третий? Сколько раз нужно доказывать одно и то же?
Или смириться, что некоторые люди не меняются, пока не станет слишком поздно?
Телефон завибрировал. Катя: "Как дела? Муж исправился?"
Я посмотрела на сообщение. Потом на дверь гостиной, откуда доносился звук телевизора. Потом на плиту, где кипел суп на троих.
"Пока да, — набрала я. — Но спроси меня через месяц".
Маша заплакала в спальне. Сашка закричал из ванной, что ему нужно помочь. Андрей не пошевелился.
Я выключила плиту и пошла к детям.
Одна.
Как всегда.
Может ли мужчина понять, каково в декрете, проведя с детьми три дня? Или это временное прозрение, и через месяц все вернется к старому, потому что люди не меняются?