Я провела ладонью по серой хлопковой ткани, ожидая почувствовать привычную влажность, но пальцы скользнули по сухому, теплому материалу.
Футболка была сухой. Абсолютно, предательски сухой, словно ее только что достали из шкафа, а не сняли после двухчасовой интенсивной тренировки.
— Ты снова стирал форму в зале? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Игорь замер с открытой дверцей холодильника, его спина в домашней майке напряглась, как у зверя перед прыжком. Он медленно повернулся, и в его взгляде я прочитала то самое выражение скучающего превосходства, которое появлялось каждый раз, когда я задавала «неудобные» вопросы.
— Полина, мы это уже обсуждали. — Он достал пакет молока и с хлопком закрыл дверцу, заставив меня вздрогнуть. — У них там отличная прачечная, сервис высшего класса, понимаешь? Я плачу за абонемент бешеные деньги не для того, чтобы таскать домой грязные тряпки.
Он сделал глоток прямо из горла, кадык дернулся, и я отвела взгляд, чувствуя подступающую тошноту.
— Футболка сухая, Игорь. — Я бросила серый комок на диван, и он упал беззвучно, как моя надежда на честность. — И она не пахнет порошком из прачечной, она пахнет твоим кондиционером для белья, тем самым, который стоит у нас в ванной. Ты просто носишь её с собой туда и обратно.
— У тебя паранойя, — он усмехнулся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и в этом жесте было столько пренебрежения, что мне стало холодно. — Тебе лечиться надо, Полина Викторовна, серьезно. Сидишь дома, деградируешь, вот и лезут в голову всякие глупости, лучше бы ужин разогрела, «сыщица».
Он прошел мимо меня в душ, нарочито грубо задев плечом, словно я была предметом мебели, который неудачно поставили на проходе. Я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, как внутри разрастается липкий, тяжелый ком тревоги.
Это был не первый раз.
Третий месяц он уходил в этот элитный фитнес-клуб каждый вечер ровно в семь, и третий месяц возвращался подозрительно свежий. Никакой усталости в мышцах, никакой одышки, только бодрость и этот странный блеск в глазах.
Я подошла к брошенной в прихожей спортивной сумке и решительно расстегнула молнию. Внутри лежали кроссовки — дорогие, брендовые, купленные специально для «новой жизни».
Я достала один и поднесла к свету. Подошва была идеально чистой, девственно белой, ни пылинки с беговой дорожки, ни следа магнезии или потертостей от резинового покрытия. Я провела пальцем по протектору, и резина скрипнула, подтверждая мою догадку.
Они были новыми. Три месяца «интенсивных тренировок», а обувь выглядела так, словно ее только что достали из коробки.
«Ты все придумываешь, ты просто завидуешь его целеустремленности», — звучал в голове его насмешливый голос, который постепенно вытеснял мои собственные мысли.
Я подошла к окну, за которым октябрьская слякоть перемешивалась с первыми заморозками, превращая город в серую, унылую кашу. Наш район, старый, «сталинский», всегда казался мне уютным коконом, защищающим от внешнего мира.
Квартира досталась мне от бабушки — огромная, с высокими лепными потолками и дубовым паркетом, который помнил шаги нескольких поколений. Моя крепость, мой музей, мое убежище.
Игорь ненавидел эту квартиру всей душой.
— Склеп, — говорил он, брезгливо морщась при виде антикварного буфета. — Тут пахнет нафталином и старостью, нормальные люди живут в новостройках с панорамными окнами, а мы гнием в этом музее.
Сейчас в квартире пахло не старостью, а его густой, липкой ложью.
Телефон на столе вибрировал, на экране высветилось имя: «Олечка Сестра». Я глубоко вздохнула, собираясь с силами, прежде чем ответить.
— Полинка, ну ты чего раскисла? — голос сестры в трубке звучал бодро, с теми нотками покровительственной жалости, которые я ненавидела с детства. — Мама сказала, у тебя голос был грустный.
Я сидела на кухне, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем, и смотрела на пустую стену. Игорь уже спал в спальне, демонстративно отвернувшись к стене и заняв большую часть кровати.
— Оля, он врет мне, я точно знаю. — Слова давались с трудом, словно я вытаскивала из себя осколки стекла. — Он не ходит в зал.
— Ой, да брось ты! — Оля рассмеялась, звонко, рассыпчато, так смеются люди, у которых совесть чиста или вовсе отсутствует. — Мужик за собой следить начал, старается, а ты, как всегда, ищешь подвох. Ты же у нас вечная страдалица, Полина Викторовна. Может, он сюрприз тебе готовит? Похудеет, подкачается, станет как Аполлон.
— Кроссовки чистые, Оль, абсолютно чистые, и футболка сухая.
— Ну может он в носках занимается! Йога там, или пилатес, сейчас это модно. Полина, не будь дурой, Игорь тебя любит, он же ради нас старается. Кстати, насчет «ради нас»… Ты подумала про дачу?
Я сжала чашку так, что пальцы побелели, и костяшки выступили острыми бугорками. Опять.
Дача — это было еще одно наследство, участок в сосновом лесу, старый деревянный дом с резными наличниками, который строил еще наш дед. Мое место силы, единственное место на земле, где я могла дышать полной грудью.
— Я не буду продавать дачу, Оля, и мы закрыли эту тему.
— Полина, это эгоизм! — голос сестры мгновенно изменился, став жестким, металлическим, в нем прорезались интонации нашей матери. — Игорь хочет открыть свое дело, ему нужен стартовый капитал, ты же видишь, как он мучается на этой работе, как ему тяжело. А ты сидишь на своих «сокровищах», как собака на сене, ни себе, ни людям. Мы же семья, мы должны помогать друг другу!
— Это память, Оля, там бабушкины розы, там дедушкин верстак…
— Розы! — фыркнула она с нескрываемым презрением. — У тебя муж в депрессии, семья рушится, а ты про розы думаешь. Знаешь, иногда мне кажется, что ты вообще его не заслуживаешь. Он такой пробивной, активный, живой, а ты… моль бледная в своем музее.
Она бросила трубку, не дав мне ответить, не дав защититься.
Я посмотрела на темный экран телефона. Ольга Викторовна была старше меня на пять лет, яркая, пробивная, вечно в поиске «лучшей жизни». Она меняла мужей, машины, работы, но всегда оставалась моей «любимой сестренкой», которой я, по мнению мамы, должна была помогать и уступать.
«Полина, уступи Оле, ей нужнее», «Полина, отдай Оле куклу, она же плачет», «Полина, перепиши на Олю часть доли, у нее сложная ситуация с жильем».
Всю жизнь я уступала, я была Миротворцем, я сглаживала углы, глотала обиды, лишь бы в семье был покой, лишь бы мама не хваталась за сердце.
Но сейчас, глядя на свое отражение в темном окне, я чувствовала не привычное смирение, а глухую, тяжелую тошноту, которая поднималась откуда-то из глубины души.
Запах. Этот сладковатый запах от Игоря, который преследовал меня. Я знала его, он был знаком мне до боли, до рези в глазах.
Я встала и пошла в прихожую, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить мужа. Его куртка висела на вешалке, небрежно брошенная, с вывернутым рукавом. Я уткнулась носом в воротник, вдыхая сложный букет ароматов.
Дешевый мужской одеколон, запах сигарет (хотя он клялся, что бросил два года назад) и…
Жареный лук.
Специфический, жирный, въедливый запах пережаренного лука и мясных котлет. Такой запах бывает только в дешевых привокзальных столовых или на кухне у моей сестры, которая считала, что путь к сердцу мужчины лежит через горы жирной, тяжелой еды.
Игорь ненавидел лук, по крайней мере, он так говорил мне все эти десять лет брака. «У меня от него изжога, Полина, не клади его в суп, я тебя прошу».
А от куртки несло луком так, словно он купался в нем, словно он пропитался им насквозь.
Следующие две недели превратились в изысканную психологическую пытку.
Игорь приходил все позже, выдумывая все новые оправдания. «Тренер добавил кардио», «растяжка после силовой», — бросал он, не глядя мне в глаза, и сразу шел в душ, смывая с себя улики, смывая запах чужого дома.
Он стал раздражительным, любая мелочь выводила его из себя. Не так стоит чашка, не тот хлеб купила, слишком громко дышу, не так смотрю.
— Ты меня душишь, — шипел он, когда я пыталась его обнять или просто спросить, как прошел день. — Дай мне пространства! Я устаю, я работаю над собой, строю наше будущее, а ты висишь гирей на ногах!
Он методично, день за днем, уничтожал мою самооценку, превращая меня в тень. Я смотрела в зеркало и видела там уставшую, постаревшую женщину с тусклым взглядом, которая разучилась улыбаться.
— Кому ты нужна, кроме меня? — говорил он за ужином, брезгливо ковыряя вилкой мой диетический салат. — Ни кожи, ни рожи, ни амбиций, сидишь в своей норе, плесенью покрываешься. Продай дачу, Полина, дай мне шанс вытащить нас из этого болота, пока не поздно.
Сестра звонила каждый день, усиливая давление.
— Ну что, надумала? Игорь говорит, нашел отличный вариант под офис, центр города, проходное место. Нужно решать сейчас, пока цены не скакнули, покупатель ждет. Не будь эгоисткой, Полина! Мама тоже считает, что ты ведешь себя по-свински, нельзя думать только о себе.
Мама. Конечно. Мама всегда была на стороне Оли, даже когда та была неправа. «Олечка такая неустроенная, ей помочь надо, у нее судьба тяжелая. А у тебя, Полина, и так все есть — квартира от бабушки, муж хороший, дача, живи и радуйся».
Давление нарастало, они сжимали кольцо, загоняя меня в угол. Манипуляции Игоря смешивались с агрессией сестры, создавая невыносимый фон.
Мой дом перестал быть моим, он стал полем боя. Игорь начал переставлять вещи, словно метя территорию.
— Этот комод уродлив, — заявил он в субботу утром, пиная ножку старинного дубового комода, который мой прадед привез из Германии в сорок пятом. — Завтра приедут грузчики, вывезут его на свалку, надоел этот хлам. Купим нормальный шкаф-купе с зеркалами, будет светло и современно.
— Не смей, — тихо сказала я, чувствуя, как холодеют руки. — Это вещь прадеда.
— Что? — он развернулся, нависая надо мной всей своей массой. — Ты что-то пропищала? Я здесь мужчина, Полина, и я решаю, в каких условиях мы будем жить. Если ты не продаешь дачу, я продам этот хлам, чтобы хоть как-то компенсировать расходы.
Он схватил вазу с комода — хрупкую, синюю, из богемского стекла, любимую вазу бабушки — и демонстративно, глядя мне прямо в глаза, разжал пальцы.
Звон разбитого стекла резанул по ушам, словно вскрыли вену самой квартире.
— Ой, — он скривил губы в издевательской усмешке, не выражающей ни капли сожаления. — Рука соскользнула, бывает. Видишь? Старье само разваливается, ему место на помойке.
Внутри меня что-то оборвалось. Не щелкнуло, нет. Просто огромный, тяжелый канат, на котором годами держалось мое терпение и любовь, лопнул без звука, оставив после себя звенящую, кристальную пустоту.
Я посмотрела на осколки синего стекла, разбросанные по паркету.
— Убери, — бросил он через плечо и пошел на кухню. — И кофе сделай, покрепче.
Я не стала убирать, я аккуратно перешагнула через осколки и пошла в спальню. Взяла телефон, чувствуя странное спокойствие.
Мне нужно было убедиться, окончательно и бесповоротно, чтобы не осталось ни капли сомнений.
Вечером он, как обычно, начал собирать спортивную сумку, насвистывая какой-то мотив.
— Я сегодня задержусь, — буркнул он, поправляя прическу перед зеркалом. — После тренировки сауна с парнями, расслабимся немного.
— Хорошо, — мой голос звучал ровно, удивительно ровно, даже для меня самой. — Игорь, подожди, ты забыл…
Я протянула ему чистое полотенце. Он дернул его из моих рук, не глядя на меня.
— Не мельтеши, и так опаздываю.
Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Я подождала ровно две минуты, считая про себя удары сердца, пока стихнут шаги на лестнице и пикнет домофон.
Затем я набрала номер сестры.
Гудки. Долгие, тягучие гудки, которые казались вечностью.
— Алло? — голос Оли был странным, запыхавшимся, неестественным.
— Оль, привет. Слушай, мне срочно нужен совет по маминым лекарствам, я не могу разобрать рецепт…
— Полина, я сейчас не могу! — она почти кричала, перебивая меня. — Я занята! Потом поговорим!
— Это срочно, Оля, у нее давление скачет…
Я услышала шорох, звук удара чего-то мягкого о твердое и… знакомый голос. Голос Игоря.
— …да брось ты этот телефон, иди сюда! Пусть эта дура сама разбирается со своей маразматичкой!
— Сейчас, котик, подожди… Полина, я перезвоню!
Связь оборвалась, оставив меня в тишине прихожей.
Я стояла, сжимая телефон так, что экран, казалось, вот-вот треснет под пальцами.
«Котик».
«Пусть эта дура сама разбирается».
Пазл сложился, каждый кусочек встал на свое место с оглушительной ясностью. Не было никакого спортзала, не было никаких «парней в сауне». Был дом моей родной сестры, Ольги Викторовны, всего в трех кварталах отсюда. Был «котик» Игорь, с аппетитом поедающий её жирные котлеты с луком. И был их общий, циничный план — выжать из «дуры» деньги за дачу, а потом, скорее всего, и за квартиру.
Я вспомнила, как Оля на прошлой неделе невзначай спрашивала, где лежат документы на собственность. «Просто чтобы знать, мало ли что случится, времена сейчас неспокойные».
Я медленно выдохнула, чувствуя, как из легких выходит воздух, отравленный годами лжи. Воздух в квартире был спертым, тяжелым. Мне нужно было проветрить, не просто открыть форточку, а устроить сквозняк, ураган, который выдует отсюда всю эту гниль.
Я не стала плакать, слез не было. Было только холодное, ясное, хирургическое понимание задачи. Как у врача перед ампутацией гангренозной конечности — больно, но необходимо для выживания.
У меня было примерно три часа.
Первым делом я позвонила в службу вскрытия замков, выбрав номер с самыми быстрыми отзывами.
— Потеряла ключи, муж в командировке, стою под дверью, замерзла, — мой голос был спокоен и убедителен. — Да, документы на квартиру при мне, паспорт, прописка, все есть. Через сколько будете? Двадцать минут? Отлично, я жду.
Пока мастер ехал, я достала из кладовки большие черные мешки для строительного мусора, плотные, на двести литров, которые остались после ремонта ванной.
Я зашла в спальню и распахнула шкаф Игоря.
Все его вещи. Рубашки, которые я гладила по утрам. Джинсы, которые я помогала выбирать. Его дорогие костюмы, купленные на мои премии. Все летело в мешки, без разбора, комом. Вместе с вешалками, с ремнями, с галстуками.
Я не складывала их аккуратно, я трамбовала их ногами, как мусор, с каким-то мстительным удовольствием.
Его ноутбук, его игровая приставка, его коллекция дорогого виски, которой он так гордился. Его документы из верхнего ящика стола — паспорт, диплом, водительские права. Все отправилось в черное нутро пластиковых мешков.
Я работала молча, методично, не останавливаясь ни на секунду. В моей голове был план, четкий, как архитектурный чертеж.
Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Мастер.
— Добрый вечер. Вот паспорт, вот выписка из ЕГРН, я собственница. Меняйте личинку замка. На самую надежную, какая у вас есть, чтобы даже танком не выбить.
— А старую оставить? — спросил мастер, возясь с инструментом.
— Выбросьте, — отрезала я. — Или заберите себе на память.
Пока он сверлил, наполняя подъезд визгом металла, я вызвала курьера через приложение. Грузовое такси, тариф «Экспресс». «Доставка от двери до двери, погрузка включена».
Я вытащила мешки в коридор, вытирая пот со лба. Получилось восемь огромных, бесформенных черных коконов. Вся жизнь Игоря уместилась в восемь пакетов с мусором. Жалкое зрелище.
— Готово, хозяйка, — мастер протянул мне новые ключи, тяжелые, блестящие, пахнущие заводской смазкой. — Замок — зверь, никто не войдет без вашего ведома.
— Спасибо, вы мой спаситель.
Когда приехали грузчики, дюжие ребята в комбинезонах, я уже наклеила на каждый мешок лист бумаги с широким скотчем. На каждом было написано одно слово маркером: «СПОРТЗАЛ».
— Куда везти это добро? — спросил водитель, с сомнением глядя на гору пакетов.
Я назвала адрес Оли. Улица Ленина, дом 45, квартира 12.
— Если не откроют, оставьте прямо у двери, на коврике. Это сюрприз к празднику.
Грузчики уехали, лифт прогудел прощальную песню. Я закрыла дверь на новый замок. Повернула вертушок два раза. Щелк-щелк.
Самый приятный звук на свете. Звук границы. Звук безопасности.
Но это было еще не все, финал был впереди.
Я прошла на кухню, где все еще пахло его присутствием. Достала из папки документы на дачу — те самые, которые Игорь заботливо подготовил для продажи. Договор купли-продажи с открытой датой, где оставалось только поставить мою подпись. Генеральная доверенность на его имя, которую он подсовывал мне каждое утро за завтраком.
Я взяла зажигалку.
Плотная гербовая бумага горела медленно, неохотно сворачиваясь в черные лепестки пепла прямо в кухонной раковине из нержавейки. Я смотрела на огонь и чувствовала, как вместе с бумагой сгорает мой страх, моя зависимость, мое патологическое желание быть хорошей для всех.
Пепел я смыла водой, и он исчез в сливе навсегда.
Затем я взяла телефон. Зашла в банковское приложение.
У нас был общий накопительный счет, открытый на мое имя, но с доступом для него. «На мечту», как говорил Игорь. Туда уходила половина моей зарплаты каждый месяц. Он туда почти ничего не вкладывал, ведь у него вечные «временные трудности» и «перспективы роста».
Я перевела все деньги — до копейки — на свой личный счет в другом банке, о котором он даже не знал. А затем — отправила их на досрочное погашение ипотеки за эту квартиру. Оставался маленький хвостик, который Игорь тянул годами, убеждая меня не гасить, чтобы держать меня на финансовом крючке.
Баланс общего счета: 0.00 руб.
Я заблокировала его карту, которая была привязана к моему счету.
Затем я открыла список контактов.
«Любимый». Переименовать. «Игорь Бывший». Заблокировать контакт.
«Олечка Сестра». Переименовать. «Ольга Викторовна». Заблокировать контакт.
«Мама».
Я заколебалась на секунду, палец завис над экраном. Мама не знала. Или знала?
«Олечка такая счастливая в последнее время, прямо светится, наверное, личная жизнь налаживается…» — звучал в памяти мамин голос.
Мама знала. Она всегда все знала про Олю, они были одним целым.
Я не стала блокировать маму. Я просто поставила ее номер на режим «без звука» и убрала уведомления. Навсегда.
Прошел час.
Телефон на столе ожил, завибрировал, словно рассерженное насекомое. Экран засветился, показывая уведомление о пропущенном звонке с неизвестного номера. Потом еще один. И еще.
Игорь.
Он, должно быть, уже увидел гору черных мусорных мешков у двери Оли. Представляю его лицо. Представляю перекошенное лицо Оли, когда она поймет, что ее «уютное гнездышко» теперь завалено барахлом ее любовника, а сам любовник — без гроша, без жилья и без перспектив.
В дверь начали стучать. Сначала робко, неуверенно, потом настойчиво, агрессивно.
— Полина! Открой! Ты что творишь?! Полина, это не смешно!
Голос Игоря. Приглушенный надежной стальной дверью. В нем уже не было того барского превосходства, той ленивой вальяжности. Была паника, чистая, неразбавленная паника. Был животный страх загнанной крысы.
— Полина, это какая-то ошибка! Нам нужно поговорить! Открой, сука!
Он пнул дверь ногой, раздался глухой удар.
Я сидела в старом вольтеровском кресле в гостиной, пила свежий чай с мятой и смотрела на пустой угол, где раньше стоял его громоздкий компьютерный стол. Теперь там было просторно, воздух циркулировал свободно.
Удары в дверь стали громче, он колотил кулаками.
— Я сейчас полицию вызову! Это моя квартира тоже! Я имею право!
— Нет, Игорь, — сказала я тихо, зная, что он не услышит сквозь шумоизоляцию. — Ты здесь даже не прописан. Ты здесь никто, просто гость, который засиделся.
Я взяла телефон, разблокировала его на секунду и набрала сообщение. Одно единственное. Для Игоря.
«Футболка была сухой. Кроссовки чистыми. А Олины котлеты воняют луком. Приятной тренировки».
Отправить. И снова в черный список.
Стук прекратился внезапно, словно выключили звук. Видимо, он прочитал.
За дверью послышалась какая-то возня, приглушенные ругательства, звук удаляющихся шагов и скрежет лифта.
В квартире воцарилась тишина.
Но это была не та мертвая, гнетущая тишина, которой я боялась раньше, не тишина одиночества. Это не было отсутствие звуков.
Это было присутствие Покоя.
Квартира дышала. Старые стены, казалось, расправили плечи, избавившись от тяжести чужого негатива. Дубовый паркет довольно скрипнул, словно приветствуя хозяйку. Буфет с посудой таинственно мерцал в полумраке, бликуя стеклами. Мой дом принял меня обратно, простил мое предательство. Он выплюнул чужеродное тело и теперь залечивал раны.
Я подошла к окну и распахнула его настежь, впуская ночь.
В комнату ворвался холодный, мокрый, резкий осенний воздух. Запах прелых листьев, мокрого асфальта, ветра и свободы. Настоящий запах, честный. Живой.
Я вдохнула полной грудью, до головокружения.
Никакого «Альпийского луга». Никакого жареного лука. Никакой лжи.
Я подошла к бабушкиному комоду. Там, в нижнем ящике, лежала старая льняная скатерть с ручной вышивкой, которую я убрала год назад, потому что Игорь пролил на нее вино и назвал «старой тряпкой».
Я достала ее, расстелила на столе, разгладила складки ладонями, чувствуя под пальцами грубую фактуру ткани. Она была настоящей.
Завтра я поменяю номер телефона. Завтра я поеду на дачу, растоплю печь и укрою розы на зиму лапником. Завтра я начну жить своей жизнью.
А сегодня я просто буду дышать.
Я налила себе еще чаю, аромат мяты наполнил комнату. Взяла пряник. Откусила.
Вкусно.
Где-то там, в другом районе, в тесной квартире сестры, сейчас, наверное, крики, скандал и куча мусорных мешков в узкой прихожей. Игорь наверняка обвиняет Олю в том, что она «спалилась», Оля визжит на Игоря, выясняя, где деньги. Они сожрут друг друга, как пауки в банке, это неизбежно.
А у меня — чай с мятой. И моя жизнь.
Впервые за много лет я почувствовала себя не осколком, не функцией, не тенью мужа. Я почувствовала себя Хозяйкой своей судьбы.
Я посмотрела на разбитую вазу, осколки которой я собрала в коробку, но не выбросила.
Ничего. Я куплю лучший клей. Я склею ее, каждый кусочек. Шрамы останутся, трещины будут видны, но она будет стоять и держать воду. Как и я.
Я улыбнулась своему отражению в темном стекле окна. Оттуда на меня смотрела не «бледная моль», а женщина с жестким, спокойным взглядом, которая только что выиграла войну, не сделав ни одного выстрела.
Футболка была сухой.
Эпилог
Прошло полгода, и сад на даче расцвел так пышно, как никогда раньше, словно земля благодарила меня за возвращение. Я сидела на веранде, перебирая старые семена, когда телефон звякнул уведомлением от банка: «Очередной платеж по ипотеке погашен досрочно». Я закрыла глаза и улыбнулась, слушая, как ветер шумит в кронах вековых сосен, которые теперь никто не срубит.