Деревня Мюльдорф тонула в осенней слякоти. Дождь, моросивший неделями, превратил единственную улицу в коричневую реку, а воздух пропитал запахом мокрой соломы и отчаяния. На самом краю, у темного леса, стоял дом Томаса-ткача. Небольшой, с покосившимися ставнями, он отличался от других лишь странным, почти неестественным дымком, что вился из трубы даже в безветренную погоду — густой, молочный, пахнущий сушеными травами и чем-то сладковатым, забытым.
Внутри, в низкой горнице, было не по-деревенски чисто. На массивном станке из черного дуба, занимавшем половину пространства, рождалось чудо. Томас, мужчина лет пятидесяти с седыми прядями в темных волосах и руками, исчерченными тончайшими шрамами от нитей, проводил челноком. Он не ткал обычные узоры. Под его пальцами из переплетения шерсти, шелка и каких-то странных, мерцающих волокон возникали картины, от которых замирало сердце. Вот летнее поле, и кажется, слышишь жужжание пчел и чувствуешь тепло на коже. Вот морской берег, и в ушах рождается шум прибоя. Его гобелены не висели на стенах. Они стояли на подрамниках, обращенные в комнату, как окна в иные миры.
Именно к нему пришла Матильда, молодая вдова, с лицом, иссушенным горем и бессонницей. Ее муж утонул в прошлую весеннюю распутицу, и с тех пор сон бежал от нее. Глаза ее были впавшими, руки слегка дрожали.
— Говорят, ты можешь помочь, — голос ее звучал хрипло. — Даруешь покой.
Томас оторвался от станка. Его глаза, цвета старого олова, внимательно изучили ее.
— Покой — не дар, дитя. Он — обмен, — сказал он мягко, но в его мягкости была железная уверенность. — Я даю сон. Самый сладкий сон. А ты… делишься памятью. Один сон — одно воспоминание. Малое. Незначительное.
— Любое! — воскликнула Матильда. — Я отдам хоть все! Только бы не видеть каждую ночь его бледное лицо в воде!
Томас медленно кивнул. Он подвел ее к гобелену среднего размера, изображавшему тихий сад в лунном свете. В глубине аллеи виднелась фигура, похожая на женщину.
— Смотри. Не отрывай глаз. Дыши ровно.
Матильда уставилась на полотно. Краски будто ожили. Она почувствовала прохладу ночного воздуха, запах жасмина… и тогда образ в аллее обернулся. Это была она, но моложе, счастливее, и рядом с ней — не ее умерший муж, а какой-то смутный, добрый силуэт. Блаженная истома поползла по телу. Она забылась.
Очнулась она на рассвете, сидя на жестком стуле. В теле была приятная тяжесть, а в душе — непривычный покой. Но когда она попыталась вспомнить первый поцелуй с мужем на ярмарке — тот самый, яркий и неловкий, — в памяти зияла дыра. Было знание, что это было, но не было самого чувства, запаха, трепета. Вместо них — лишь пустое эхо.
— Что… что со мной? — прошептала она.
— Ты обрела покой, — сказал Томас, стоя у станка. Его пальцы перебирали новую нить — странную, полупрозрачную, будто сплетенную из тумана. — А твое воспоминание… стало частью чего-то большего. Возвращайся, если захочешь еще сна.
Деревня быстро узнала о «лекарстве» ткача. К нему потянулись страждущие: старик, тосковавший по умершей жене; мать, потерявшая ребенка; солдат, преследуемый кошмарами войны. Все они уходили от Томаса спокойными, умиротворенными, но чуть более пустыми. И все они, сами того не замечая, теряли ниточки связи с реальностью. Старик забыл мелодию, которую напевала его жена. Мать — цвет глаз своего ребенка. Солдат — лицо товарища, спасшего ему жизнь.
Матильда возвращалась снова и снова. С каждым разом она спала крепче и видела слаще сны: пикники на идеально зеленой траве, прогулки с мужем, который никогда не спорил и не хмурился. А в реальности ее дом становился все более безликим, прошлое стиралось, как рисунок на песке. Она уже не могла вспомнить, какого цвета была дверь ее родного дома.
Однажды, принеся Томасу оплату — корзину яиц, — она заметила нечто странное. В соседней комнате, куда дверь всегда была прикрыта, мелькнула тень. Детская тень. И послышался смех. Тихий, как звенящий хрусталь.
— У тебя… дети? — осторожно спросила Матильда.
Томас замер. Его лицо на мгновение стало маской неподвижной боли.
— Да, — ответил он наконец. — Дочь. Анна. Она… часто болеет. Редко выходит.
Но в его глазах что-то было не так. Не родительская забота, а что-то иное — лихорадочное, собственническое.
Ночью Матильде приснился кошмар. Не прекрасный сон из гобелена, а настоящий. Она видела, как Томас сидит в той самой комнате, а вокруг него сидят неподвижные фигуры — женщина, девочка, подросток. Их лица были прекрасны и безжизненны, как у восковых кукол, а из их глаз, ушей, ртов тянулись тонкие, мерцающие нити, вплетенные в гигантский, бесконечный гобелен, покрывавший стены, пол, потолок. И тогда она поняла. Поняла всё.
Она прокралась к его дому на рассвете. Окно в ту комнату было высоко, но под ним лежала брошенная бочка. Заглянув внутрь, она сдержала крик.
Комната была не комнатой. Она была гробницей-иллюзией. В ней не было мебели, только бесшумно работающий ткацкий станок, и сидели они. Трое. Женщина в платье, которое вышло из моды двадцать лет назад. Девочка с куклой. Юноша. Они улыбались, их груди слабо вздымались, но глаза были пусты, как у картин. Их тела казались настоящими, но на свету кожа отливала странным, перламутровым блеском — точно как те мерцающие нити в станке Томаса. А вокруг них, по стенам, висели десятки гобеленов, и на каждом — украденные воспоминания: первый поцелуй, смех ребенка, запах пирога, чувство победы. Они питали эту жуткую кукольную семью, давали ей подобие жизни.
Дверь в комнату скрипнула. На пороге стоял Томас. В его руках блестели ножницы для нитей — длинные и острые.
— Ты не должна была видеть, — сказал он тихо. В его голосе не было угрозы. Была лишь бесконечная, леденящая тоска. — Они умерли. Чума. Двадцать лет назад. Я не мог… я не мог остаться один. Я научился. Научился ткать не просто сны, а души. Вернее, их подобие. Им нужны воспоминания. Живые, теплые. Чтобы они могли улыбаться, дышать… казаться настоящими.
— Это кошмар! — выдохнула Матильда, отступая. — Ты украл у людей их жизнь!
— Я дал им покой взамен! — голос его впервые сорвался. — А их забытые радости, их ненужная боль теперь служат чему-то прекрасному! Они — моя семья теперь! И ты… у тебя такие яркие воспоминания о муже. Такие сильные. Они могли бы… оживить ее. — Он посмотрел на восковую фигуру женщины. — Она была бы такой живой с твоими воспоминаниями о любви.
Матильда увидела, как он делает шаг вперед, а в другой руке у него появляется небольшой, только что начатый гобелен. На нем был изображен этот дом, а на пороге — ее собственное лицо, улыбающееся, пустое.
— Посмотри, — прошептал Томас, и в его глазах горел молящий, безумный свет. — Посмотри, и ты останешься здесь навсегда. Будешь частью семьи. Забудешь всю боль. Забудешь все. И будешь счастлива.
Она метнула взгляд на гобелен. Всего на секунду. И почувствовала, как сладкая истома тянет ее в свои объятия, а из глубин памяти начинает всплывать и уплывать навсегда образ любимого лица. Она вырвалась. Выбежала в хмурое утро, в холодный, реальный дождь. Она бежала, не оглядываясь, чувствуя, как последние, самые дорогие воспоминания тают, как тот молочный дым над домом ткача, но цепляясь за единственное, что осталось — за животный, первобытный ужас перед той тихой, прекрасной, вечной смертью в тканых стенах. А позади, в доме у леса, три фигуры в перламутровом свете продолжали беззвучно смеяться, питаемые украденными снами тех, кто больше не помнил, что такое настоящее горе.