Если начал про литературу и книги, продолжу про музыку, как проявление творчества. Тем более что у меня был опыт рокера-металлиста.
Больше всех из советских исполнителей ты любила Александра Малинина. Тогда я вообще не понимал — почему. Если ты готовила или делала что-то по дому — всегда напевала его романсы. Мне запомнились всего три: «Напрасные слова», «Ямщик, не гони лошадей» и про корнета Оболенского с поручиком Галицыным. Мне нравилось в его творчестве только одно — сложные слова и непонятный смысл выражений. «Виньетки ложной сути» можно было ввернуть в любом месте, когда тебе десять лет! Про ямщика было в принципе всё понятно, а вот с корнетом и поручиком — не совсем. В песне они выглядят матёрыми военными, стоящими за свою правду, а потом я увидел их на портретах Брюллова и получил когнитивный диссонанс. Я их совсем не так себе представлял. Но — как есть.
Когда мы жили на Октябрьской, в гостиной стоял проигрыватель пластинок и радио в одном флаконе — «Вега-312», родом из семидесятых. С кнопками, которые нажимались с недовольным двойным цоканьем — как будто водитель маршрутки отказывается остановиться не на остановке. «Ццц-цц». С большими колонками на честных 10 или 15 ватт. Я его потом, уже лет в пятнадцать, переделал в усилитель для кассетного магнитофона (точнее — переделал мой знакомый, притащив какой-то самопальный перепаянный «тюльпан»). Тут можно было слушать сказки при просмотре диафильмов, Аллу Борисовну, группу «Самоцветы» ну и различные сборники «Мелодии», которые у нас были. А потом я услышал, как из проигрывателя доносится подозрительно знакомый свист. Точно! Свист из «Ну, погоди!», когда волк лезет вверх по верёвке к зайцу, а тот поливает цветы!
Так я узнал про Высоцкого. И вот он уже был мне гораздо ближе Малинина. Без виньеток и просьб налить вина. Предельно чётко: «И не друг, и не враг, а так». А голос?! Конечно, я пытался повторить его хрипотцу своим детским голосом. Получалось смешно и жалостливо. Я учил его песни наизусть — «Вершина», «Ноль семь», «Про друга», «Лирическая», «Про попугая» и ещё миллион разных. Уже в сознательном возрасте ты подарила мне две книги с его прозой и стихами. Его "колея" уже казалась не такой уж "чужой". Однажды вы с отцом кому-то из гостей рассказывали, что у меня «снесло крышу» по Высоцкому, и попросили что-нибудь процитировать. Я сделал странный выбор и практически полностью исполнил «Разговор у телевизора». Песня хорошая, а ситуация не очень.
Владимира Семёновича очень уважаю и люблю до сих пор. Что ни песня — то погружение в ситуацию. Мне кажется, что у него очень много построено на эмоциях, артикуляции и жестикуляции, которые невольно испытываешь и проявляешь, если петь его песни.
И ещё один случай, который всплывает в памяти. Мы с друзьями как-то воспользовались твоим многократным предложением «прийти домой всем вместе, если станет холодно». Дело было зимой, скорее всего, мне было лет пятнадцать. Нас было около шести-восьми человек, здоровые лбы, я помню, что пришлось даже стол разложить, когда мы ввалились с улицы, — за обычным мы не помещались. Не помню уже, как начался этот разговор, но кто-то сказал, что продажа Аляски Екатериной была большой ошибкой. Я уже тогда был склонен к занудству, тем более по такому поводу. И точно помнил из школы, что продавали Аляску не при Екатерине. В общем, возразил, на что, конечно, получил ответ, что уж Расторгуев не мог ошибиться и я не прав. Мы немного поспорили, но аргументов у меня не было, потому что я точно не помнил, какой из Александров участвовал в этом. Ты принесла нам печенье, чай и энциклопедию на второй десерт. Там я и нашёл виновника продажи — Александра II.
Николай Расторгуев потом не раз объяснял, что вставил Екатерину для красного словца — «Александр» не укладывался в размер и рифму. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь. У многих отпечаталась ассоциация: Екатерина - Аляска.
А за первое знакомство с Владимиром Семёновичем — спасибо, мам. Да и посидели мы тогда очень душевно.