Когда Эмиль Давлатов входил в любое помещение, казалось, что женщины слегка выпрямляются, начинают поправлять волосы, достают зеркальце и смотрят восхищенно, желая быть достойными его уверенной, чуть ленивой улыбки. Он привык к комплиментам и восторженным взглядам. Да и разве был он виноват, что очаровательная лёгкость так естественно сочеталась в нём с врождённой потребностью нравиться?
Но никто не замечал, и уж тем более он сам не замечал, как эта лёгкость с годами превращалась в неуловимую тень, сопровождавшую каждое его движение, каждое слово. Она словно шептала ему за спиной: «Помни: ты обязан быть тем легкомысленным молодым красавчиком, кем тебя считают. Всегда улыбайся! Всегда будь молодым!».
Эмиль работал официантом в уютном приличном ресторане для состоятельных клиентов и не очень. Его профессия - бесконечно скромная по сути, давала редкое преимущество — он мог видеть женщин в моменты их уязвимости: когда они садились за столик вдвоём, а оставались в одиночестве или просто приходили одни в поисках счастья или в попытке унять грусть.
После разрушительных встреч, болезненных разговоров или разводов женщины отмечали свои провалы или победы, которые не с кем было разделить. И он старался понравиться, отвлечь их и помогал развлечься. Эмиль становился перед этими женщинами, шутил и улыбался. Он наклонялся и спрашивал бархатным голосом, что им еще угодно.
В этом умении слушать и улыбаться таилась его сила. И, как всякая сила, она имела цену. И он брал свои чаевые и не только чаевые, он знакомился и провожал домой. Или к себе домой.
Но всё чаще и чаще он один возвращался домой. Один и очень поздно. Ночная улица всегда шумела проезжающими мимо машинами, сверкали окна, фонари; в каждом отражении в лужах он видел своего двойника — мужчину, который казался счастливым только в движении.
«Люди уверены, что я до сих пор красавчик, — думал Эмиль, — Но разве я сам знаю это? Разве я не бегу лишь потому, что стоять на месте и смотреть вглубь себя страшнее?»
Эта мысль возникала у него последнее время всё чаще. Он, как утомлённая голодная птица, присаживающая на балкон, знал, что её всё равно не впустят и не накормят, а наоборот, прогонят.
Дома стояла тишина. Иногда мягкая, спокойная и примиряющая, которую он когда-то любил, а иногда тяжёлая, как холодный металл.
Эмиль вспоминал, как увидел столе записку от Катерины — её узкий, острый почерк выглядел особенно решительным.
«Эмиль, я устала быть одной из многих. Я с тобой жить не буду и ухожу навсегда. Не звони мне больше. Надеюсь, ты когда-нибудь остановишься!.»
Он прочёл записку дважды. Улыбнулся машинально, потому что в любой трудный момент его губы сами искали эту спасительную привычку. И сел на стул, словно боясь упасть, у него подкосились ноги. От усталости, не иначе.
«Ну вот, ещё одна сбежала, не вынесла конкуренции», — сказал он себе, но сам услышал фальшь. Это не была просто «ещё одна». Катя была той, кто умела молчать рядом, не требуя ничего, даже улыбки. Это был человек, в котором он находил странное, редкое спокойствие, как будто во всём мире существовало место, где ему не нужно было играть роль.
И он, разумеется, оттолкнул её.
После её ухода все последующие дни текли как и прежде, и деньги уходили, как вода сквозь пальцы: быстро. Еду без цвета, без запаха он ел, иногда смотрел видеозаписи фильмов, которые они смотрели вместе. Эмиль старался заполнить пустоту привычными развлечениями: новыми знакомствами, лёгкими ужинами, разговорами, в которых он блистал уверенными репликами. Женщины, казалось, по-прежнему тянулись к нему, но каждое их слово отдавало чем-то фальшивым, словно произносили они эти фразы через силу, только для того, чтобы поддержать пустой разговор.
Странное у него было чувство — наблюдать собственную жизнь, как спектакль.
Однажды, провожая к выходу женщину лет сорока - элегантную, но заметно усталую, он услышал от неё фразу, которая пронзила его сильнее любого упрёка.
— Вы так улыбаетесь, молодой человек… — сказала она тихо. — Как мужчина, который боится, что если перестанет улыбаться, его уволят.
— Никто меня не уволит, — улыбнулся Эмиль. — Я уже не совсем молодой человек, но за отсутствие улыбки меня точно не уволят.
— Простите, значит, мне показалось. Спасибо, вы очень милый, все было прекрасно и очень вкусно!
И всё же слова этой женщины остались в нём, будто маленькая искра в доме, от которой всё превращается в пепел, если вовремя её не погасить.
«Я боюсь исчезнуть, как личность. Это правда. Но почему? Почему я так боюбсь быть обычным и улыбаться, когда смешно, а когда грустно не делать радостное лицо? Я же не актёр, который стареет и не может играть свои пьесы!»
Он попытался работать больше. Думал, что усталость поможет. Но происходило всё наоборот: чем ближе был рассвет, тем настойчивее в нём шептал внутренний голос:
«Ты не живёшь, ты скрываешься. Скрываешься за кажущейся легкостью, как за ширмой!»
В тот же период судьба или, быть может, простая случайность свела его с Марией. Она была не похожа на тех женщин, что обычно окружали его яркой, но недолговечной палитрой. В ней было утонченное спокойствие, задумчивость, уважение.
Она работала флористом и пришла в ресторан, чтобы доставить букет одной даме ко дню рождения от тайного поклонника. Казалось, что букет в её руках был признанием в том, что трудно выразить словами, настолько он был прекрасен и необычен.
Эмиль впервые увидел её, когда муж этой дамы — богатый, грубоватый мужчина выхватил букет и бросил на пол, требуя сказать от кого «притащили это безвкусие». Мария терпеливо выслушала его, сказала, что букет заказала женщина. Эмиль сразу понял, что она соврала. Он мгновенно вступился, подошел, поднял букет и сгладил обстановку сообщив, что это подарок от ресторана ко дню рождения. И когда женщина с цветами уходила, улыбнулась облегчённо. Посмотрела на Эмиля с благодарностью. Но без интереса. Без малейшей искры в глазах, словно она была намного младше него или просто не увидела его внешней привлекательности.
И его это поразило. И обидело. Впервые за долгое время он почувствовал, как внутри него рождается встречный интерес, не ослеплённый простым желанием ей понравиться.
Он догнал и еще раз извинился, угостив её пирожным. Они разговорились.
Эмиль начал заходить к ней почти ежедневно. Называл её Машенькой. Иногда покупая цветы, чаще просто так, под предлогом «оказался рядом». Мария не торопилась сближаться, и именно эта неторопливость притягивала его сильнее всего.
Но всякий раз, когда он шел к ней, мелькала мысль:
«А что ты можешь дать ей, Эмиль? Разве не повторится всё так же, как всегда?»
Он боялся собственных шагов навстречу. Боялся признаться себе, что впервые хочет не быть любимым, а любить. И не ту, кто его уже покинула, а новую Катю. Именно так. Он почувствовал, как они похожи внутренним спокойствием и уважением.
Однажды вечером Мария сказала ему неожиданно:
— Ты знаешь… В тебе есть что-то от человека, который всё время смотрит на собственную жизнь со стороны. Как зритель, а не как участник.
Он выдохнул, словно эта фраза ударила в самое скрытое место.
— Возможно это так, не буду врать… — сказал он тихо. — Возможно, ты права.
— Это очень утомляет, правда? — добавила она. — Долго тебе так не выдержать. У тебя появились седые волосы. Но тебе очень идёт. У меня тоже, но я их тщательно закрашиваю!
И Эмиль впервые не стал шутить в ответ.
Дома он долго ходил из угла в угол, словно пытаясь израсходовать энергию и включить силу воли.
«Чего же я хочу?» — спрашивал он себя снова и снова. — «Всю жизнь казалось, что мне нужны все красивые женщины, их внимание, лёгкость… А может, я всё это ценил лишь для того, чтобы заглушить голос, который шептал: ты пустой человек и ничего из себя не представляешь?»
Он вспомнил Катю. Её терпеливые глаза, её исчезновение. И понял, что никогда не спрашивал её, какой жизни она хочет. Он видел в ней лишь подтверждение собственной привлекательности и обворожительную удобную девушку.
Возможно, он так же отнесётся и к Марии, если позволит себе идти дальше.
На следующий день работа не клеилась, вечером зайдя в салон цветов, он долго молчал. Она смотрела на него вопросительно, но спокойно, давая возможность найти нужные слова.
— Я был пустым повесой… — начал он и сам удивился тому, каким тихим был его голос. — Всегда жил так, будто главное - это то, как я выгляжу в глазах других. Но впервые мне хочется, чтобы кто-то увидел меня настоящего. Не лучшую версию, не маску с улыбкой… а меня. С седыми волосами. И захотел бы жить со мной. Долго. Очень долго.
Мария ничего не сказала. Подошла ближе и осторожно закрыла его руку своими пальцами, как будто бережно укрывала что-то хрупкое.
— Вот это и есть начало, — прошептала она. — Не важно, сколько это у тебя продлится, но можешь просто со мной погрустить, если тебе так хочется. На большее не рассчитывай, я замужем. У меня двое детей.
Он не улыбнулся. Кивнул.
В ту ночь Эмиль шел домой медленно, как человек, который, наконец, перестал убегать. Ему и не нужно было. Он понимал, что всю жизнь был тем, кто украшает ночь, а потом улыбается и исчезает за ненадобностью. Он был удобным.
«Я одинок и мне страшно, — думал он. — Страшно быть собой настоящим. Но, кажется, я действительно теряю привлекательность и впервые готов попробовать просто жить, как обычный человек средних лет».
Он нашел её номер в своём телефоне и позвонил просто чтобы услышать родной голос. Хотелось сказать шуткой: «Любовь еще быть может, в душе твоей угасла не совсем». А потом подумал, что она и не любила. Иначе бы не ушла.
— Катя? Это ты?
— Привет…
— Хотел услышать твой голос. Если у тебя есть для меня минутка… Есть? Любовь, еще быть может… в твоей… в моей душе…
— Эмиль… Ответь мне на один вопрос: ты остановился?
— Катя, я остановился. Сразу, как ты ушла, я начал... тормозить и остановился.
— Думала, твой тормозной путь будет намного короче. Ты всё еще такой же красавчик, да, Эмиль?
— Нет, я старый и несчастный человек. Я хочу семью. Хочу жену. Двух детей. Лучше двух мальчиков, за девочек мне боязно, вдруг такие, как я...
— Жду тебя дома! У тебя я поклялась, что жить не буду!