– Ты хоть раз видел, как твоя родня сама тарелку до раковины донесла? – тихо, но отчётливо спросила Ира, не оборачиваясь от плиты.
За её спиной в комнате телевизор бубнил футбольным комментатором, кто-то громко засмеялся, стукнули стаканы. Пахло запечённым мясом, жареной картошкой и ещё чем-то тяжёлым, масляным, от чего тянуло открыть окно, но Ира знала: свекровь тут же скажет, что «дует».
– Ир, ну не начинай, – устало выдохнул Паша, появившись в дверях кухни. – Люди пришли отдохнуть, суббота же.
– А я у нас кто? Мебель? – она повернулась, вытерла руки о полотенце и посмотрела прямо мужу в лицо. – Или к субботе у меня руки и ноги отрастают новые?
Паша нахмурился, провёл ладонью по коротким русым волосам – привычное его движение, когда не знал, что ответить.
– Мама обидится, – сказал он наконец. – Они ж к нам как в дом к сыну приходят.
– К сыну, – кивнула Ира. – Только ты у нас где? Вон там, на диване, с Антоном, в футбол уставился. А я тут как буфетчица в столовой.
Из комнаты вынырнула Лена, Пашина сестра, полная, ярко накрашенная, в обтягивающем платье. Держа в руках пустую тарелку, она так и застыла на пороге, услышав последние слова.
– Ирочка, ну что ты, – сладко протянула она. – Мы же семья. Семья – это когда все вместе. А ты всё как-то отдельно.
– Отдельно? – Ира вскинула брови. – Я как раз всё время «вместе» – у плиты, у раковины, у стола. Только потом, когда вы разъезжаетесь, «вместе» у мусорного ведра почему-то я одна.
Лена слегка обидчиво поджала губы, поставила тарелку на край стола, даже не попытавшись поставить её поближе к раковине.
– Ну, если тебе так тяжело, – сказала она, – надо было сразу говорить.
– Говорю, – отрезала Ира. – Говорю уже третий месяц.
Паша шагнул к ней, взял за локоть, словно хотел отвести в сторону, но Ира выдернула руку.
– Я вам в домработницы не нанималась, чтобы обслуживать твою родню каждые выходные, – спокойно, без крика, но так чётко произнесла она, что в коридоре стихли голоса.
Из комнаты показалась голова свекрови, Тамары Петровны – аккуратная причёска, серьёзный взгляд, губы тонкой линией.
– Мы мешаем? – спросила она, как будто из вежливости, но в голосе уже звенела сталь.
Ира внутренне вздохнула. Вот оно. Опять...
Когда они с Пашей только поженились, Ира искренне радовалась, что у него большая семья. У самой – мать в другом городе, отец давно ушёл из семьи, да и общение с ним сошло на редкие формальные звонки. Родных, чтобы вот так собраться за столом, у неё почти не было.
Паша же сразу предупредил:
– У нас принято по выходным друг к другу ездить. Мама любит, когда все собираются. Ты не против?
Тогда Ира была влюблена по уши, ей казалось, что любая «родня по выходным» – это мило. Первые разы они ездили к свекрови: большая трёхкомнатная квартира, тяжёлый сервант с хрусталём, на стенах ковры, запах заливного и домашнего майонеза.
Тамара Петровна строго осматривала невестку, но вслух почти не придиралась. Иногда лишь говорила:
– Ты у нас худенькая какая-то, Паша любит покушать, смотри, не зарабатывай его на одних салатах.
Ира тогда улыбалась, приносила с собой что-нибудь к чаю, помогала накрывать на стол и с готовностью мыла посуду.
– Повезло сыну, – пару раз обронила свекровь. – Хозяйственная попалась.
Через полгода ситуация незаметно перевернулась. Паша получил комнату в наследство от деда, они сделали там ремонт, переехали в свою маленькую, но отдельную квартиру. И постепенно «по выходным к маме» трансформировалось в «по выходным к детям».
– Мы же теперь к вам будем, – сообщила как-то Тамара Петровна. – Чтобы тебя, Ир, не гонять туда-сюда. У вас молодёжно, уютно.
Ира не сразу поняла, что «будем» означает не редкие визиты по праздникам, а практически каждую субботу. Потом подтянулась Лена с мужем, иногда приходил дядя Колян «с дороги заехал», пару раз приезжал Антон, двоюродный брат, с новой подружкой.
Каждая встреча означала: в пятницу после работы Ира бежит в магазин, тащит тяжёлые пакеты, в субботу с утра нарезает, жарит, тушит, запекает, протирает, накрывает, раскладывает, а потом – моет, собирает, вытирает, ползает по кухне как человек-оркестр.
Паша первое время пытался помогать: резал овощи, выносил мусор, ставил табуретки. Но стоило гостям появиться, его будто магнитом тянуло к дивану, к телевизору, к застольному смеху.
– Сынок, налей дяде, – говорила Тамара Петровна. – А ты, Ириш, салатик подай. Ой, какой вкусный! Рецепт где взяла?
Ира улыбалась, кивала, отшучивалась. Но усталость копилась.
В этот день всё сошлось разом. На работе у Иры была отчётная неделя – она трудилась бухгалтером в маленькой фирме, и начальник умел давить, требуя всё «ещё вчера». Три дня подряд она уходила домой позже, вечером глаза резало от цифр.
К тому же давно планировала в воскресенье поехать к своей матери – у той подскочило давление, врач назначил обследования, мать плакалась по телефону, что «старею я, доча, страшно одной». Ира обещала: приеду, помогу, отвезу по кабинетам, побуду.
В пятницу вечером, когда она, держась за поручень в переполненном автобусе, уже представляла, как в субботу спокойно выспится и вечером соберёт сумку к поездке, Паша прислал сообщение:
«Завтра мама с Леной к нам. Ты не забыла?»
Она перечитала фразу трижды, будто надеясь, что это розыгрыш.
«Какая мама с Леной? Я в воскресенье к своей маме собираюсь», – быстро настрочила она.
Ответ пришёл почти сразу: «Ну, в воскресенье и поедем. А завтра посидим. Мама обидится, если отменять».
У Иры в груди что-то тяжело опустилось.
«Паш, я не вытягиваю. Устала. Давай вы им скажете, что в другой раз».
«Нельзя. Они уже настроились. Ты же молодец у меня, справишься», – добавился в конце смайлик.
И вот сейчас, стоя у плиты, она понимала: не справляется. Не хочет справляться. Что-то внутри упрямо встало и отказалось жить по привычному сценарию.
– Мы мешаем? – повторила Тамара Петровна, заходя на кухню. – Может, вам с Пашей поговорить надо? Выйдем, Лена?
Лена, вместо того чтобы выйти, придвинулась ближе, сложив руки на груди.
– Никто мне не мешает, – Ира поставила на стол миску с салатом. – Мне мешает то, что каждую субботу я превращаюсь в обслуживающий персонал. И как только посмела об этом сказать, сразу все обижаются.
– Ир, ну что ты драму устраиваешь, – вздохнула свекровь. – Мы же не чужие люди. Не каждый же день к вам ходим.
– Только каждую субботу, – откликнулась Ира. – А иногда ещё и воскресенье.
– Так это же от любви, – включилась Лена. – Нам у вас хорошо. Уютно. Ты вкусно готовишь.
– Так купите себе столовую карту, – невесело бросила Ира. – Там тоже вкусно готовят, и никто не устаёт.
Повисла тяжёлая пауза. В комнате убавили звук телевизора – видимо, Паша понял, что разговор принимает неприятный оборот.
– Если тебе так тяжело, – сухо сказала Тамара Петровна, – можно и не приходить вовсе. Мы не навязываемся.
– Но вы приходите, – Ира выдержала её взгляд. – И каждый раз, когда я пытаюсь сказать, что мне тяжело, вы делаете вид, что я неблагодарная.
Паша появился в дверях, оглядел всех троих, словно впервые увидел, как они стоят напротив друг друга, разделённые невидимой линией.
– Ир, ну хватит, – сказал он. – Люди пришли, а ты сцены устраиваешь.
Она посмотрела на мужа и вдруг поняла: злость на родню – это одно, а на него – совсем другое, более жгучее.
– Сцены? – переспросила она. – Сцена – это то, что я с температурой тридцать восемь ползала неделю назад на кухне, а ты говорил: «Ну, маме неудобно отменять, она уже салаты нарезала». Вот это была сцена. А сейчас – просто разговор.
Тут Лена всё же не выдержала:
– Ир, ну ты бы хоть не при маме, честное слово. Какие-то счёты сводишь.
– Я счёты ни с кем не свожу, – голос Иры дрогнул, но она упрямо держалась. – Я пытаюсь объяснить, что так, как сейчас, больше не будет...
Когда в тот раз, неделю назад, она действительно слегла с температурой, всё началось так же. Вечером поднялся жар, ломило тело, хотелось только лежать. Она хотела позвонить Паше на работу, сказать, чтобы предупредил мать: «Сегодня не придёте, я болею». Но, глядя на его уставшее лицо, промолчала.
– Мамка опять напекла всего, – радостно сообщил он. – Сказала, что сама придёт, не переживай.
Она тогда подумала: ну ладно, придут – чаю попьют, привезут еды, не надо будет готовить. Но реальность, как обычно, вышла по-своему: Тамара Петровна вошла, ахнула, что «ох, бедненькая, лежишь», а через десять минут уже шуршала на кухне, заглядывала в шкафы, спрашивала:
– У тебя мука есть? Я оладьи пожарю, Паше на утро. Ты же больная, не встанешь.
Ира, несмотря на слабость, с трудом выбралась из кровати: не нравилось, когда кто-то копается в её шкафчиках. На кухню она вошла уже в тот момент, когда Тамара Петровна сдвигала на столе какие-то банки, шепча:
– Порядка у неё нет, всё вперемешку.
– Мам, оставь, – неловко попросил Паша. – Ира сама потом разложит.
– Я ж как лучше, – обиделась свекровь. – Твоей жене надо помогать, а не лежать пластом.
Ира тогда промолчала, заварила чай, поставила чашки, несмотря на ломоту в руках. Лена пришла позже, с мужем, привезла сладкое, шутками за столом свела весь разговор к тому, что «Ирочка у нас нежная, на работе, видно, замоталась». А потом все дружно ели, смеялись, Паша подливал, рассказывал анекдоты, и только когда гости ушли, квартира осталась ей с горой посуды и ощущением, что она сама себе не хозяйка.
Ту ночь она почти не спала, согнувшись под одеялом, вслушиваясь, как в груди хрипит. Утром всё повторилось: Паша ушёл по делам, оставив записку «Ты у меня самая сильная», а Ира, опираясь о стену, мыла тарелки.
Тогда она подумала: «Ещё чуть-чуть, и сорвусь». Но не сорвалась. Проглотила.
Сегодня, видимо, запас прочности закончился...
– Так, – Паша поднял ладони, словно мирясь сразу со всеми. – Давайте не будем устраивать из субботы суд присяжных. Мам, Лен, идите пока в комнату, сейчас донакроем, сядем спокойно.
– Я уже всё донакрыла, – тихо сказала Ира. – Там салаты, горячее в духовке. Вы можете садиться и без меня.
– В смысле – без тебя? – Паша даже растерялся. – Ты куда собралась?
– Никуда, – она устало сняла фартук. – Я сегодня за стол не сяду. Я наелась этими посиделками на несколько лет вперёд.
Тамара Петровна возмущённо всплеснула руками:
– То есть мы тебе в тягость? Мы, родные люди?
– Вы мне не в тягость, – Ира посмотрела ей прямо в глаза. – В тягость то, что все считают нормой: я обязана всё организовать, всех накормить, всем улыбаться.
– Это твой дом, – не выдержала Лена. – Хозяйка должна радоваться гостям.
– Хозяйка имеет право выбрать, когда и как принимать гостей, – ответила Ира. – А не жить по расписанию: суббота – «обязательная программа».
Она почувствовала, как где-то на краю сознания поднимается страх – страх быть плохой, неблагодарной, разрушить хрупкий мирок. Но вместе с тем – странное облегчение: слова, наконец-то, выходили наружу, а не застревали в горле.
– Ир, – Паша шагнул ближе. – Ну перестань. Ну скажи честно, ты же не из-за этого злишься. Может, потому что к своей маме не поехали?
Вот тут её словно окатило холодной водой.
– Именно из-за этого тоже, – тихо сказала она. – Моя мама третий день одна дома, с высоким давлением, боится выходить лишний раз на улицу. Я хотела уехать к ней сегодня вечером. Но нет, твоя мама «обидится».
Какое-то время никто не говорил ни слова. В глазах Тамары Петровны мелькнуло что-то похожее на растерянность.
– Я не знала, – произнесла она. – Паша, ты мне не сказал.
– А чего там говорить, – буркнул Паша, опуская глаза. – Ну давление, у кого его нет.
Ира почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Вдруг очень ясно представилось: её мать сидит в кресле, прижимая к груди старенький телефон, считает часы до её приезда. А тут – чужие голоса на кухне, и кто-то доказывает ей, что «ничего страшного».
– Вот знаешь что, – Ира сжала в руках фартук. – Я сейчас возьму сумку и поеду. А вы… вы тут сами. Без меня как-нибудь.
– Ир, ты с ума сошла? – Паша резко повысил голос. – Люди за столом сидят, а ты…
– Они не сидят, – отозвалась она. – Они ждут, когда я донесу всё остальное.
Она прошла мимо, аккуратно, не задев никого плечом, зашла в комнату. В прихожей слышала приглушённые голоса – Тамара Петровна пыталась шептать, но получалось громко:
– Не удержал жену, вот и результат. Раньше мужчины как-то справлялись, а сейчас…
– Мам, тихо, – раздражённо отвечал Паша.
Ира старалась не слушать. Она открыла шкаф, достала сумку, быстро закинула туда смену белья, таблетки, которые наверняка пригодятся матери, тёплый свитер.
– Ир, ты серьёзно? – Паша вошёл в комнату, закрыв за собой дверь. – Ну не делай так, правда. Ты сейчас уйдёшь, а они что подумают?
– Они подумают, что я живая, – ответила Ира. – А не функция.
Он подошёл ближе, глядя на неё уже без привычной уверенности.
– Я ж не со зла, – начал он. – Ну привыкли мы так, понимаешь? Всегда по субботам вместе. Я даже не задумывался, что тебе тяжело.
– Вот в этом и проблема, – Ира застегнула молнию на сумке. – Ты не задумывался. А я – каждую пятницу думаю, как мне это пережить.
Она прошла в коридор, надела куртку. В зеркале мелькнуло её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, и неожиданная жёсткость во взгляде.
Тамара Петровна вышла ей наперерез.
– Я не хотела, чтобы всё так вышло, – сказала она. – Но уходить из дома в разгар семейного вечера… это уж слишком.
– Считайте, что я впервые в жизни делаю «слишком» для себя, – ответила Ира. – Я уеду к маме. А дальше будем думать, как жить. Но так, как раньше, не будет.
Она взяла сумку, открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Дверь за спиной мягко захлопнулась, отрезая голоса, запахи, тарелки, недосказанные претензии.
На улице было сыро, моросил мелкий дождь. Асфальт блестел, как вымытый. Ира шла к остановке, чувствуя, как в ней вперемешку клубится всё: вина перед Пашей, злость на него, жалость к самой себе и какая-то тонкая, почти незаметная ниточка свободы.
В автобусе было почти пусто. Она села у окна, прижала к себе сумку, достала телефон. Три пропущенных от Паши, одно от свекрови. Сообщения не открывала.
Набрала номер матери.
– Алло? – голос был сонный, хрипловатый.
– Мам, это я, – Ира неожиданно для себя улыбнулась. – Я к тебе еду. Буду часов через пять, поезда, как всегда, неудобные.
– Ой, доченька… – в голосе матери прозвучало такое облегчение, что Ире вдруг стало стыдно, что она ещё утром сомневалась, ехать или нет. – Я тут думала, может, не надо тебя тревожить, но… спасибо, что едешь.
– Конечно, надо, – отозвалась Ира. – Ты у меня не очередная гостья по субботам, чтобы выбирать, стоит или нет.
Мать не поняла этой фразы, переспросила, но Ира отшутилась. После разговора ей стало чуть легче: по крайней мере, одна конкретная цель у неё была – доехать, помочь, поддержать.
По пути на вокзал Паша звонил ещё дважды. Она не брала трубку. Потом пришло сообщение: «Напиши, когда доедешь».
Уже в поезде, устроившись у окна, она всё же ответила: «Доеду – напишу. Я не ушла навсегда. Но нам надо серьёзно поговорить, когда вернусь».
Пальцы дрогнули, но она не стала ничего стирать...
У матери была маленькая однокомнатная квартира в старой пятиэтажке. Облезлый подъезд, скрипучий лифт. Когда Ира открыла дверь своим ключом, пахнуло знакомой с детства смесью: стиранным бельём, лекарствами и жареными овощами.
– Доченька! – Мать выбежала в прихожую, придерживая халат. Невысокая, с поседевшими волосами, собранными сзади в простую заколку, она обняла Иру крепко, по-детски прижимаясь щекой к плечу. – Я думала, ты передумаешь.
– С чего бы? – Ира разулась, повесила куртку. – У меня, представь, тоже иногда бывают приоритеты.
Они сидели на кухне допоздна. Мать рассказывала о своём давлении, о недовольной соседке с третьего этажа, о том, как в поликлинике вечно очереди, и она боится потеряться в этой толпе. Ира слушала, задавала вопросы, раскладывала таблетки по дням в старую коробочку.
Ночью, лёжа на раскладушке в комнате, она смотрела в потолок и думала о Паше. Представляла: сидит за столом, вяло ковыряет вилкой, слушает Ленины комментарии. Тамара Петровна наверняка вздыхает, говоря что-то вроде «вот нынешние женщины».
Она неожиданно вспомнила, как два года назад, в самую первую их общую зиму, Паша в выходные вставал пораньше, чтобы приготовить ей завтрак, пока она спала. Тогда они ещё жили втроём на съёмной квартире с какой-то чужой студенткой, теснились, но были счастливы.
– Что с нами стало? – прошептала Ира в темноте.
Ответа не было...
На следующий день они с матерью поехали в поликлинику. Очереди, толкотня, запах хлорки. Мать держалась за её локоть как за спасательный круг.
– Если б не ты, я б развернулась и ушла, – призналась она, когда они вышли на улицу. – Там как на вокзале, крик, шум.
– Значит, приехала вовремя, – улыбнулась Ира.
Пока они сидели в очереди в кабинет кардиолога, телефон у неё пару раз завибрировал. Паша писал: «Как ты?», «Мама спрашивает, когда вернёшься», «Я тут подумал…»
Она ограничилась короткими ответами: «Заняты в поликлинике», «Вернусь в понедельник вечером, если успею на поезд». Разговаривать по душам по переписке казалось неправильным: такие вещи нужно говорить в лицо.
Воскресенье пролетело в хлопотах. Ира сходила в магазин, приготовила простой обед, разобрала матери гардероб, выбросила старые, совсем поношенные вещи, на которые та давно смотрела с тоской, но жалела выбросить. За эти два дня она почувствовала, как в ней что-то оттаивает: здесь она делала всё не потому, что «так положено» или «кто-то обидится», а потому, что действительно хотела помочь.
– Ты сама-то как? – вечером спросила мать, когда они сидели на диване и смотрели старый фильм. – Всё у вас нормально? Чего-то ты тихая какая-то.
Ира колебалась, но всё же решила рассказать – почти всё, без лишних деталей. Про каждую субботу, про бесконечные посиделки, про своё ощущение вечной официантки.
Мать слушала, покусывая губу.
– А почему ты молчала так долго? – спросила она.
– А что я должна была делать? – пожала плечами Ира. – В первый раз скажешь – «ой, да ладно, что ты». Во второй – «ты неблагодарная». В третий – «разводиться собралась?».
Мать вздохнула.
– Знаешь, – неспешно проговорила она, – я в молодости тоже молчала. Твой отец любил, чтобы у нас дома собирались его друзья. Я тоже бегала, накрывала. А потом как-то раз… всё. Села и не встала. Сказала: или ты с друзьями гуляешь где-нибудь ещё, или живём иначе.
– И что он? – удивилась Ира. Мать редко вспоминала отца.
– Сначала орал, – усмехнулась она. – Потом пару месяцев ходил в гости один. А потом как-то всё постепенно сошло на нет. Но, может, и не только из-за этого ушёл. У каждого своя мера терпения.
Ира вслушалась в эти слова. Внутри что-то болезненно дрогнуло: она не хотела повторения сценария матери. Не хотела развода. Хотела, чтобы муж услышал её до того, как станет поздн
В понедельник вечером Ира сидела в электричке, возвращаясь домой. За окном мелькали серые поля, промзона, редкие огни. Телефон в руках казался тяжёлым.
Паша написал ещё днём: «Я встречу тебя у станции».
Она долго думала, стоит ли соглашаться. В конце концов, ответила коротко: «Хорошо».
Когда поезд остановился, она вышла на освещённую платформу и сразу увидела его – в тёмной куртке, с чуть ссутуленными плечами. Не бежит, не машет, как раньше, а стоит, словно не уверен, можно ли подойти.
Они пошли рядом молча. Ветер тянул за края её шарфа, Паша сунул руки в карманы.
– Как мама? – первым спросил он.
– Лучше, – ответила Ира. – Давление выровняли, лекарства подобрали. Буду ездить к ней почаще.
– Правильно, – кивнул он. – Я… извини, что тогда не понял, насколько это важно.
Они зашли в подъезд, поднялись на свой этаж. Паша открыл дверь, пропуская её вперёд. В квартире было на удивление чисто. На кухне не валялись тарелки, не пахло жирной едой. На столе стояла только кружка и блюдце с недоеденным бутербродом.
– Я убрал, – словно оправдываясь, сказал Паша. – После того, как вы с мамой… ну… уехали.
– С мамой? – переспросила Ира.
– Ну, ты же говоришь: к своей маме кинулась, – попытался пошутить он, но вышло неловко.
Они прошли в комнату. Ира поставила сумку, медленно сняла куртку. Слова, которые она заранее прокручивала в голове, вдруг растаяли.
– Паш, – начала она. – Нам правда надо поговорить. Спокойно. Без твоей мамы, без Лены.
Он сел на край дивана, пригладил брюки ладонью.
– Я понимаю, – сказал он. – Я за эти два дня много думал. Ты, конечно, скажешь, что поздно, но… Я не видел того, что тебе плохо. Просто не видел.
Ира села напротив, на стул.
– Я же тебе говорила, – напомнила она. – И про усталость, и про субботы.
– Говорила, – кивнул он. – А я… знаешь, как будто делил: вот работа, вот дом, вот семья. Думал, если все собираются, значит, это хорошо. Мама ведь всегда говорила: «Семья должна держаться вместе». Я на этом вырос.
Она впервые за долгое время посмотрела на него без раздражения. Увидела в нём не только мужчину, который ленится мыть посуду, но и мальчишку, который с детства привык быть «центром» семейных посиделок, когда вокруг взрослые, смех, застолье.
– А я выросла в доме, где никого не было, – тихо сказала она. – Только я и мама. И для меня выходные – это не про застолье. Это про… тишину, отдых. И когда каждую субботу к нам приходят, я чувствую, что вообще перестаю существовать. Есть только «жена Паши, которая всё организует».
Он опустил голову.
– Я не хочу, чтобы ты так себя чувствовала, – сказал он. – И не хочу, чтобы ты уходила из дома с сумкой, пока мама в кухне сидит.
– Я тоже не хочу, – призналась Ира. – Но в тот момент это был единственный способ, как ты мог меня услышать.
Они замолчали. За стенкой кто-то включил музыку, в коридоре хлопнула дверь – соседи возвращались домой. Обычный будний вечер, ничем не примечательный, но для них – как точка развилки.
– Что будем делать? – наконец спросил Паша...
– Для начала, – Ира скрестила руки на груди, не как защита, а скорее чтобы собраться, – давай договоримся: никакого «по умолчанию» по субботам. Если кто-то хочет прийти – сначала обсуждаем. Я имею право сказать «нет», если устала или у меня другие планы.
Паша кивнул.
– Ладно. Согласен.
– Второе, – продолжила она, чувствуя, как постепенно возвращает себе почву под ногами. – Если приходят – готовим вместе. Нет такого, что я с утра от и до, а ты только тарелки на стол ставишь.
– Хорошо, – чуть виновато улыбнулся он. – Буду жарить и резать, без вопросов.
– Третье, – она на секунду запнулась, – твоя мама. Я не против, чтобы она приходила. Но так, как было – каждый выходной, по полдня – я не выдержу. Давай ограничимся, например, раз в две недели. Или вообще попробуем встречаться иногда у неё.
Паша сжал губы. Было видно, что ему это даётся непросто.
– Мам… ей будет тяжело привыкнуть, – произнёс он. – Она же одна. Для неё это ритуал.
– Для меня тоже, – парировала Ира. – Ритуал – иметь хоть один свободный выходной. Знаешь, как будто всю неделю работу отрабатываю, а потом ещё одну смену по субботам.
Он немного помолчал, потом выдохнул:
– Ладно. Давай раз в две недели. Я с ней поговорю. И… я могу к ней один ездить. Не обязательно, чтобы ты каждый раз была.
Эти слова слегка успокоили. Но где-то внутри засела тревога: не превратится ли это в новый повод для обид свекрови? Она представила, как та говорит: «Жена тебя от нас отлучила».
– Я не хочу ссориться с твоей мамой, – сказала Ира вслух. – Правда не хочу. Но и жертвовать собой ради её привычек не готова.
– Понимаю, – серьёзно ответил Паша. – И постараюсь сделать так, чтобы она тоже поняла.
Он встал, подошёл к ней, неловко коснулся плеча.
– Спасибо, что вернулась, – добавил тихо. – Я… боялся, что ты не приедешь.
– Я домой вернулась, – поправила его Ира. – Это и мой дом. Не только твоей родни...
Разговор с Тамарой Петровной Паша отложил до ближайшей встречи. Так получилось, что повод возник сам собой: через пять дней у Лены был день рождения, и та, сияя, пригласила всех к себе.
– У меня теперь новая кухня, – радостно сообщала она по телефону Ире. – Приходите, посидим по‑семейному. Не переживай, я всё сама накрою.
Ира на секунду замялась, но потом подумала: это даже к лучшему. Не у них, значит, уже полегче. К тому же обещание готовить самой от Лены – само по себе событие.
Вечером, когда они ехали в гости, Паша всё вертел в руках ключи, словно репетировал предстоящий разговор.
– Скажу прямо, – бормотал он. – Что мы теперь по-другому. Без нападок. Если будет обижаться… ну, будем разбираться.
– Только не сваливай всё на меня, – предупредила Ира. – Не надо говорить, что это я запретила. Скажи, что мы вдвоём решили.
– Отлично, – кивнул он. – «Мы с Ирой решили». Так и скажу.
У Лены действительно было чисто и светло. Новая кухня блестела, на столе уже стояли блюда, запахи были попроще, чем у Тамары Петровны, но вполне приятные. Лена бегала туда-сюда, приговаривая:
– Вот видите, я тоже могу.
Свекровь сидела на стуле у окна, в светлой блузке, внимательно оглядывая всех. Когда Ира вошла, та чуть заметно прищурилась.
– Здравствуй, – сказала Ира, подойдя и поцеловав её в щёку. – Как вы?
– Мы? – свекровь подняла брови. – Мы тут без вашей бурной жизни как‑то справляемся.
Ира решила промолчать.
За столом разговор шёл вокруг Лениных успехов, работы, планов. Пару раз Тамара Петровна всё-таки повернула тему к сыну и его жене.
– А вы-то как? – спросила она. – Слышала, ты, Ир, к своей маме уезжала. Всё в порядке?
– В порядке, – спокойно ответила Ира. – У неё давление, вот помогала с обследованиями. Теперь буду ездить к ней чаще.
– Конечно, езди, – неожиданно мягко сказала свекровь. – Мать – она одна. Я ж не зверь, понимаю.
Ира удивлённо посмотрела на Пашу: он сразу отвёл глаза, сосредоточенно нарезая хлеб.
Позже, когда мужчины вышли на балкон «подышать», Тамара Петровна наклонилась к Ире.
– Я вот что хотела сказать, – начала она, понизив голос. – Паша со мной поговорил. Про субботы ваши.
У Иры кольнуло в груди.
– И…? – осторожно спросила она.
– И я, знаешь ли, тоже не девочка, – вздохнула свекровь. – Раньше я силы не считала, а теперь понимаю: тяжело и вам, и мне. Мне до вас ехать, вам накрывать… Может, и правда, не надо каждый раз. Будем реже собираться. Но… – она посмотрела внимательно, – обещаешь, что не исчезнешь совсем?
В этих словах было не только давление, но и искренняя тревога. Ира вдруг увидела в ней не грозную свекровь, а женщину, которая боится остаться одна в своей трёхкомнатной квартире с шуршащими обоями.
– Не исчезну, – сказала она. – Но хочу, чтобы у меня тоже были выходные не только «для гостей», но и для своей жизни.
– Твоя жизнь – это и есть семья, – привычно отозвалась Тамара Петровна, но голос её был уже не таким уверенным. – Ну… наверное, я слишком привыкла, что вы рядом. Паша всё-таки мой единственный сын.
Ира сдержалась, чтобы не напомнить, что у неё тоже единственная мать. Вместо этого она положила ладонь на стол рядом с её рукой.
– Давайте просто попробуем по-другому, – сказала она. – А там посмотрим. Главное – не доводить до того, чтобы кто-то убегал из дома.
Свекровь чуть поморщилась, вспоминая ту субботу, но кивнула.
– Ладно, – произнесла она. – Попробуем. Только ты, Ир, тоже не копи в себе. Скажи прямо, если что не так. Я, может, и с характером, но не совсем уж каменная.
В следующие недели Ира с удивлением замечала: квартира по выходным стала другой. Тихой. Воздушной, как будто из неё вынули невидимый тяжёлый предмет.
В одну субботу они с Пашей просто проспали до десяти, потом долго пили чай на кухне, глядя в окно на редких прохожих. Ира поймала себя на том, что не проверяет часы каждые двадцать минут, прикидывая, успеет ли ещё один салат нарезать.
В другую субботу они выбрались погулять в парк, где давно не были. Паша купил ей горячий напиток из автомата, они ходили по аллеям, обсуждали, как поменять штору в комнате – старую, тяжёлую, на что-то более лёгкое. Ира почти физически ощущала, как на место привычной усталости приходит чувство, что выходной – их общий, а не «общесемейный».
К матери она тоже стала ездить регулярнее – раз в две-три недели, но на более короткий срок. Паша пару раз предлагал поехать с ней, но та отказывалась:
– Не надо сейчас. Сначала у нас тут всё устаканится, потом уже будем все вместе ездить.
Отношения с Тамарой Петровной странным образом выровнялись. Они стали реже видеть друг друга, но общение перестало быть натянутым. Свекровь пару раз сама позвонила и сказала:
– У меня тут кое-что получилось, но я решила вас не тревожить, сама справилась.
Ира понимала, что это и упрёк, и признание того, что она умеет обходиться без постоянного присутствия детей. Но старалась слышать второе.
С Леной всё было посложнее. Та иногда отпускала колкие шуточки, вроде:
– Главное теперь – не перегрузить невестку, а то убежит опять.
Ира научилась не реагировать. Если шуточки становились слишком ядовитыми, она спокойно переходила на другую тему. Постепенно и Лена поутихла – то ли устала одна играть роль острословки, то ли сама ощутила разницу между жизнью «по чужим субботам» и жизнью «по своим правилам».