Рассказ по мотивам истории, которой поделился Александр К.
Это было давно, более 30 лет назад, в самом начале постсоветского периода. Приключилось, когда я, будучи подростком, отдыхал на каникулах у деда в деревне. Лето прошло замечательно, было то, чего я был лишен в городе: рыбалка, походы в лес, гонки на мотоциклах, танцы в клубе, первый опыт близкого общения с девицами. Каникулы подошли к концу, настала последняя декада августа, когда дни пахнут не просто надвигающейся осенью. Они пахнут прощанием. Прощанием со свободой, с рекой, в которой тело становится легче, с девчонками, чьи смех и косы сливаются в одно золотое пятно в памяти. Мне было четырнадцать, и я глотал этот воздух свободы полной грудью, стараясь наесться им сполна до следующего лета.
На прощанье я решил отвезти родителям в город клюквы. Не той, что с рынка, а настоящей, болотной, от которой во рту сводит скулы и в которой каждую ягодку знаешь в лицо. Мой путь на болото лежал по старой узкоколейке, петлявшей меж бесчисленных озёр и гранитных валунов — слепых, замшелых свидетелей ледника. Дед, отбывавший тут в сороковом краткую, яростную службу в лыжном батальоне, говаривал, что рельсы эти тянули ещё при царе, для вывозки строевого леса к Ладоге. А во время войны, когда здесь уже кололи торф для блокадного Ленинграда, их начали рвать на мины и ежи. Но до нашего угла не дошли — фронт откатился дальше, оставив после себя тишину, да воронки, да такие вот забытые пути в никуда. Шпалы ещё держались, ведя прямиком в болото, поросшее багровыми огоньками клюквы.
Я отправился в путь рано, когда туман рассеивался, как пар с утреннего молока. Шёл к цели, а мысли мои были сонными, тёплыми, как кот на печке. И вдруг позади — гудок. Настоящий. Глухой, протяжный, вырывающий душу из довольного тела. Он надвигался на меня. Оглянулся, позади меня по рельсам (!) катился паровоз. Настоящий. Чёрный, закопчённый, дышащий. Не спеша, с достоинством, выдавливая из себя клубы белого пара, которые таяли в прохладном утреннем воздухе. Вагонов не было. Зато на нём, на площадках, на тендере, даже на крыше кабины — сидели, стояли, висели люди. В основном солдаты. В длинных, как зимняя ночь, шинелях, с винтовками за спиной. На передке алел кумачовый транспарант: «Вся власть Советам!». Играла гармошка. И они пели. Пели хрипло, не в лад, но отчаянно громко: «Наш паровоз, вперёд лети! В Коммуне остановка!».
Я быстро отпрыгнул с насыпи, сердце тревожно колотилось где-то в горле. Махина, с шипением выпустив облако пара, остановилась рядом. Как живая. От нее резко пахнуло углем, маслом, махоркой и чем-то острым, металлическим — лишь позже я понял, что это запах войны.
С передней площадки перегнулся мужчина в потёртой кожанке и фуражке. Лицо у него было усталое, обветренное, черные глаза горели лихорадочным внутренним огнём.
— Малёк! — крикнул он, и голос был хриплым, как скрип несмазанных колёс. — Белые далеко?
Я, ошарашенный, выдавил из себя первое, что пришло в голову:
— Я… за клюквой. Грибов тут нет.
Военный резко сдвинул фуражку на затылок, уставился на меня.
— Какие грибы?! Белогвардейцы где?!
— Да их же… перебили, — пробормотал я, чувствуя, как реальность подо мной плывёт, как трясина.
— Как так?! — Он аж подпрыгнул на месте. — Почему без нас?!
Мне вспомнились учебник по истории, чёрно-белые фотографии начала века.
— Их же… ещё семьдесят лет назад разбили, — сказал я тихо, как на исповеди.
Военный недовольно сорвал фуражку с головы, сжал её в кулаке, и его лицо исказила неподдельная, детская обида.
— Какие белые семьдесят лет назад! Вот ужо я тебе уши-то надеру! — зашипел он.
Из глубины кабины высунулось другое лицо, чумазое, с безумно-доброй улыбкой.
— Да ладно, товарищ командир! — чумазый похлопал военного по плечу. — Парнишка видать контуженый, не в себе. Может, с той стороны от Нарвы отбился, где рвут-то как? Поехали дальше!
Паровоз тяжело вздохнул, выпустил новый клуб пара, скрывший на мгновение всё, и медленно, со скрежетом, тронулся. С задней площадки молодой солдат, раскачиваясь в такт, махал мне пустым медным чайником, блестевшим в косых лучах утра. Я, на автомате, поднял руку и ударил по ней второй — старый особый пионерский салют, которому меня научили совсем не в школе.
Лицо красноармейца озарила широкая, почти безумная улыбка.
— Увижу товарища Ленина, — прокричал он, перекрывая шум колёс, — обязательно передам твой пламенный привет!
Поезд, набирая ход, скрылся за поворотом леса, где из чащи, словно костяной палец, торчал обгорелый остов старой водокачки — её, по словам деда, спалили свои же, отступая в девятнадцатом, чтобы не досталась Юденичу. Но я-то точно знал, что за этим поворотом рельсы кончаются. Там только болото.
Мой разум, как верный слуга, тут же подсунул спасительную мысль: «Мосфильм. Снимают кино. Спецэффекты». И я, как загипнотизированный, побрёл по шпалам вслед, надеясь за лесом увидеть киногруппу, камеры, режиссёра, массовку.
Я дошёл до того места, где шпалы, покорёженные и гнилые, торчали из трясины, как рёбра погибшего зверя. Насыпь обрывалась, уходя в зелёную, пузырящуюся жижу. Никакого паровоза. Никаких людей. Лишь на самом краю топи проступал из чёрной воды покрытый ржавой слизью штык-нож от винтовки, намертво вросший в трухлявый ствол ольхи. Ни следов колёс. Тишина была абсолютной, звенящей. Даже птицы молчали.
Мосфильм здесь точно проехать не мог. А я — видел. Я слышал их песню.
Я какое-то время стоял, пытаясь мысленно склеить осколки увиденного мира. И, машинально отступая, оступился. Нога с хлюпающим звуком ушла по щиколотку в холодную болотную слизь. Я зашатался, пытаясь сохранить равновесие, и в этот момент из моего кармана выпал перочинный нож. Наклонился, чтобы вытащить его, и под пальцами нащупал что-то твёрдое, круглое. Выдернул.
Это был медный чайник. Старый, помятый, с огромной вмятиной на боку и полностью прогнившим, рваным дном. На том месте, где должна быть ручка, торчал обломок ржавой проволоки. Чайник был тяжёлым, холодным и совершенно реальным. На нём не было ни клейма, ни надписей. Только патина времени и тонкий, едва уловимый запах гари.
Тот самый чайник, которым махал мне солдат, обещая передать привет.
Я держал в руках не артефакт. Я держал в руках доказательство. Доказательство того, что они были. Что они здесь ехали. Что они всё ещё едут куда-то, не зная, что война давно кончилась, что страна, за которую они воевали, исчезла с карт, что товарища Ленина, которому надо передать пламенный привет, уже нет в Смольном, он остался только в учебниках.
Их поезд не сбился с пути. Их путь сбился со времени. Они застряли в августе какого-то своего, навеки 1919-го или 1920-го года, где-то между Лугой и Ямбургом, на старой лесной ветке, что вела из ниоткуда в никуда. А я, четырнадцатилетний пацан, на минуту стал для них весточкой из будущего, которое для них так и не наступило. И весточка эта была столь нелепой и страшной, что они предпочли не поверить в нее. Решили, что я контуженый.
Я бросил чайник обратно в трясину. Он глухо булькнул и исчез. Ягоды собирать не стал. Просто пошёл обратно, и казалось, что за спиной, в гуще северного леса, где каждый камень помнил и викингов, и ополченцев Минина, и советских солдат, всё ещё слышен далёкий, тоскливый гудок и хриплые голоса, поющие о Коммуне, где должна быть их последняя остановка.
Остановка, которой нет. И никогда не будет.
Предлагаю по этой теме прочитать рассказы: 1) «Жуткий поезд из прошлого (мистическая история)», 2) «Призрачный паровоз. Мистический случай на берегу Финского залива»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг - Преодолевая страх, Невероятная мистика. Приобрести книги со скидкой 10 % вы можете ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ.