Он ушел выносить мусор в спортивных штанах и с телефоном в руке. Классика жанра, анекдот, ставший моей реальностью. Три недели ада, поиска по больницам и скандалов со свекровью, чтобы в итоге понять: иногда живые люди страшнее любых призраков, а семейная жизнь может рассыпаться в пыль из-за одной глупой, пошлой тайны.
***
— Ты ему звонила?! Я тебя спрашиваю, ты звонила?! — голос свекрови, Антонины Павловны, срывался на визг, от которого дребезжали стекла в серванте.
— Пятьдесят раз, мама! — я швырнула телефон на диван. — Абонент не абонент. Может, батарейка села? Может, он в лифте застрял?
— В каком лифте, Ира?! — она схватилась за сердце, картинно, как актриса погорелого театра. — Он ушел в семь вечера. Сейчас два ночи! Мой сын никогда, слышишь, никогда не позволял себе такого свинства! Это ты его довела. Своими ремонтами, своими шторами, своими...
— При чем тут шторы?!
— При том! Ему дышать нечем в этом доме!
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает истерика. Виталик, мой надежный, скучный, предсказуемый Виталик, который отпрашивался у меня даже на корпоративы, исчез. Просто растворился в воздухе провинциального города N.
Он надел старые треники с вытянутыми коленками, взял пакет с мусором и сказал: «Я мигом, еще сигарет возьму». И всё.
— Надо звонить в милицию, — Антонина Павловна потянулась к трубке городского телефона. Руки у неё тряслись.
— Не примут, — отрезала я, наливая себе воды. Стакан стучал о зубы. — Трое суток должно пройти. Он взрослый мужик, имеет право гулять.
— Гулять?! Виталик?! Да он без спросу даже носки не меняет! — тут она была права. — Сердце мне вещает, Ира. Беда случилась. Ох, беда...
Мы сидели на кухне. Тикали часы — те самые, дурацкие, в виде сковородки, которые Виталик подарил мне на Восьмое марта. Я ненавидела эти часы. А теперь смотрела на них и молилась: «Пусть он просто запил. Пусть встретил друга. Пусть его забрали в обезьянник за переход в неположенном месте».
Но Виталик не пил. Не имел друзей, кроме компьютерных танков. И всегда переходил на зеленый.
В пять утра я вышла на балкон. Двор был пуст и сер. У подъезда сиротливо стояла его «Лада», на которой он так любил таксовать по вечерам для души. Машина на месте. А хозяина нет. И этот мусорный пакет... Я вдруг отчетливо представила, как он лежит где-то в кустах, а пакет рядом.
Меня начало трясти.
***
— Ну что, нашлась пропажа? — Ленка, моя подруга и коллега, жевала бутерброд, глядя на меня с жалостью.
— Нет.
— Ира, ну не мог он сквозь землю провалиться. Может, у него баба?
— Какая баба, Лен? У него из женщин только я и его мама, которая звонит каждые полчаса и спрашивает, не привезли ли его в морг.
— Тихие — они самые опасные, — философски заметила Ленка. — Проверь счета.
Это была мысль. Я полезла в онлайн-банк. Пароль от его карты я знала — он был простым, дата рождения его мамы.
Вошла. И почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что там? — Ленка перестала жевать.
— Пусто, — прошептала я. — На накопительном счете было триста тысяч. На машину копили. Ноль.
— Когда сняли?
— Вчера. В 18:30. За полчаса до того, как он пошел «выносить мусор».
— Ого, — присвистнула Ленка. — Значит, живой твой Виталик. И, судя по всему, очень даже продуманный.
Вечером дома был ад. Антонина Павловна сидела на кухне с тонометром наперевес.
— Я была в больнице, — заявила она тоном прокурора. — В травматологии никого. В морге... тоже. Ира, почему ты такая спокойная? У тебя муж пропал!
— Он не пропал, мама. Он деньги снял. Все.
Свекровь замерла. Её маленькие глазки забегали.
— Не может быть. Зачем ему?
— Не знаю! Может, он от нас сбежал? Может, у него долги? Игромания? Кредиты?
— Не смей! — она стукнула кулаком по столу. — Мой сын — святой человек! Это ты транжира! Это ты его пилила за эту новую машину! Вот он и психанул! Снял, чтобы... чтобы спрятать от тебя!
— Отлично! — я вскочила. — Пусть прячет! Но где он сам?!
В ту ночь я не спала. Я перерывала шкафы. Искала записки, следы, хоть что-то. Паспорта не было. Загранпаспорта — тоже. Он готовился. Мой скучный Виталик, который не мог выбрать между пельменями и варениками, спланировал побег.
Или нет?
***
Прошла неделя. Я похудела на пять килограммов — лучшая диета в мире называется «нервный срыв». На работе все смотрели на меня как на вдову, хотя официально я была женой.
В среду вечером зазвонил телефон. Не мобильный, а городской. Тот, который мы сто лет хотели отключить.
— Алло? — я схватила трубку.
Тишина. Только тяжелое, хриплое дыхание.
— Алло! Кто это?! Виталик?!
— Ира... — голос был его, но какой-то чужой, ломаный, словно он говорил через вату.
— Виталик! Ты где?! Ты живой?! Сволочь, ты где?! — я орала так, что в прихожей упала вешалка.
— Я... я не могу сказать. Ира, мне плохо.
— Что случилось?! Ты в больнице? Тебя похитили?
— Нет. Я просто... я не могу вернуться. Не жди меня.
— Что значит «не жди»?! Ты деньги забрал?! Триста тысяч! Виталик, вернись немедленно, мы разберемся! Если ты проиграл, если долги — мы отдадим!
— Дело не в деньгах, — он вдруг всхлипнул. Жалко так, по-детски. — Я запутался, Ир. Я в такой... яме.
— В какой яме?! Географически ты где?!
— Не ищи меня. Скажи маме... скажи, что я её люблю.
И гудки. Короткие, частые, бьющие по ушам.
Я стояла посреди коридора, сжимая трубку, и чувствовала не облегчение, а ярость. Чистую, горячую ярость. Он не умер. Он не в рабстве. Он, видите ли, «запутался».
Через час примчалась Антонина Павловна.
— Он звонил?! Что он сказал?! Где мой мальчик?!
— Твой мальчик, мама, сказал, что он в яме. И чтобы мы его не ждали.
— Господи! — она рухнула на стул. — Это бандиты! Его заставили это сказать! Ты слышала голос? Он был напуган?
— Он был пьян, по-моему, — жестко сказала я. — Или под чем-то.
— Как тебе не стыдно! У человека беда, а ты...
— У меня тоже беда! — рявкнула я. — У меня муж украл деньги и сбежал, оставив меня с вами!
Мы орали друг на друга до хрипоты. Это был единственный способ не сойти с ума.
***
Прошло еще две недели. Я уже подала заявление в полицию (приняли со скрипом, «нагуляется — вернется»), начала привыкать спать одна по диагонали и даже сходила в кино с Ленкой. Жизнь продолжалась, но с каким-то гадким привкусом неопределенности.
И вот, вечер пятницы. Я сижу на кухне, ем йогурт, смотрю сериал.
Звонок в дверь. Несмелый такой, короткий.
Я подошла к глазку. Темно.
— Кто?
Тишина.
Я открыла дверь, не снимая цепочку.
На пороге стоял бомж. Грязная куртка, какая-то нелепая шапка, борода клочьями, запах — смесь перегара, мочи и вокзальной гари.
— Ира, — сказал бомж голосом Виталика.
Я сняла цепочку. Распахнула дверь.
— Заходи, — сказала я. Спокойно так, словно он за хлебом ходил.
Он вошел, шаркая ногами. Снял ботинки — один шнурок был порван. Прошел на кухню, сел на свой любимый табурет. Тот жалобно скрипнул.
— Есть хочешь? — спросила я.
Он кивнул. Глаза у него были пустые, как у мороженой рыбы.
Я налила суп. Вчерашний рассольник. Он схватил ложку и начал есть — быстро, жадно, роняя капли на стол, на грязную куртку.
Я сидела напротив и смотрела. Где мой Виталик? Где аккуратист, который гладил шнурки? Передо мной сидело существо, сломленное, жалкое.
— Где деньги? — спросила я, когда тарелка опустела.
Он замер. Поднял на меня глаза. В них плескался такой животный ужас, что мне стало не по себе.
— Нету.
— Что значит нету? Потратил? Потерял?
— Отдал, — прошептал он. — За свободу отдал.
— За какую свободу, Виталик? Ты в тюрьме сидел?
— Хуже, Ира. Хуже. Я... я чуть не умер. Там, на трассе.
И он начал рассказывать. Но не то, что я ожидала.
***
— Я не хотел воровать, Ир. Честно. Я хотел сюрприз сделать. Нашел машину, в области. Дешево отдавали, срочно. Думал, обернусь за ночь, пригоню, утром ты проснешься — а под окном «Тойота».
— Ты поехал покупать машину ночью? С наличкой? Один? Ты идиот?
— Да дослушай! — он впервые повысил голос, и тут же сдулся. — Приехал я туда. Поселок какой-то глухой, Заречье. Встретил продавец. Нормальный мужик, Сергей. Посмотрели тачку, все отлично. Зашли в дом, договор писать. А там...
Он замолчал, трясущимися руками пытаясь прикурить сигарету. Я не стала напоминать, что на кухне мы не курим.
— Что там, Виталик? Бандиты? Цыгане?
— Бабы, — выдохнул он. — Три бабы. Молодые, веселые. Накрыли стол. Сергей говорит: «Давай обмоем сделку». Я выпил рюмку. И всё.
— Что всё?
— Темнота. Очнулся в подвале. Голова раскалывается. Денег нет. Документов нет. А они... они меня не выпускают.
— Кто «они»?
— Эти бабы. И Сергей. Ира, это секта какая-то! Они меня заставляли работать. Огород копать, свиней кормить. Били, если отказывался.
Он закатал рукав грязной куртки. На предплечье был синяк. Старый, желтый.
— Я сбежал, Ира. Ночью, через окно. Бежал лесом, потом на попутках. Боялся, что догонят. Я телефон украл у дальнобойщика, чтобы тебе позвонить тогда.
История была складная. Жалостливая. Про злых людей в глухой деревне, про рабство, про чудесное спасение. Прямо сюжет для НТВ.
Только я смотрела на него и не верила ни единому слову.
Потому что от него пахло не навозом и не лесом. От него пахло дешевыми женскими духами и застарелым запахом борща, который готовит не моя свекровь. Домашним таким запахом.
— Врешь, — сказала я тихо.
— Что?! — он вытаращил глаза. — Я чуть не сдох, а ты...
— Раздевайся.
— Зачем?
— В душ иди. Вонючка.
Пока он мылся, я, брезгливо взяв двумя пальцами его куртку, полезла по карманам. Пусто. Ни чеков, ни билетов.
Но во внутреннем кармане, за подкладкой, я нащупала бумажку.
Сложенный вчетверо листок в клеточку.
***
Я развернула листок. Почерк был женский, округлый, с завитушками.
«Виталенька, котик. Не переживай так. Всё наладится. Ты только с женой реши вопрос, и возвращайся. Мы с мамой тебя ждем. Твоя Зайка (Света)».
И номер телефона.
Меня накрыло. Не болью, нет. Смехом. Истерическим, злым смехом. Я хохотала так, что чуть не упала со стула. Секта! Рабство! Огород он копал! Свиней кормил!
Ага, свинью по имени Света.
Виталик вышел из ванной, замотанный в полотенце. Розовый, распаренный, почти прежний.
— Ты чего ржешь? — насторожился он.
— Да вот, — я швырнула в него записку. — Читаю про твои приключения в Заречье. Света — это главная надзирательница? Или свиноматка?
Он побледнел так, что стал сливаться с кафелем.
— Это... это не то, что ты думаешь.
— Да что ты! А что это? Рецепт пирогов?
— Ира, давай поговорим спокойно.
— Спокойно?! — я швырнула в него полотенце. — Ты украл наши деньги! Ты заставил меня и мать поседеть! Ты три недели жил у какой-то бабы, прожрал наши накопления, а когда деньги кончились и ты ей надоел своим нытьем, приполз обратно и сочинил сказку про рабство?!
— Я не прожрал! — взвизгнул он. — Я хотел начать новую жизнь! Я влюбился, понятно тебе?! Она меня понимает! Она не пилит!
— Так вали к ней! Чего вернулся?!
— Она... она сказала, что ей нужен мужчина без проблем. А я... я там заболел, спину прихватило...
— Ах, спину! И Зайка выставила котика за дверь, как только котик перестал приносить бабло и начал кряхтеть?
В этот момент в прихожей звякнули ключи. Дверь распахнулась с грохотом, будто её вышибали спецназовцы. На пороге стояла Антонина Павловна. У нее был свой комплект ключей, конечно же — «на случай пожара», который теперь пригодился для тушения пожара семейного.
— Виталик! Живой! — она бросилась к нему, не разуваясь, прямо в уличных сапогах по чистому полу, обнимая его мокрое тело. — Сыночек! Худой-то какой! Замучили, ироды деревенские! В подвале держали, света белого не видел!
Я замерла. В голове щелкнул тумблер.
— Стоп, — сказала я громко, перекрывая их всхлипы. — Антонина Павловна, а откуда вы знаете про подвал и деревню? Я вам позвонить не успела. Он только что из ванной вышел.
Свекровь замерла. Повернулась ко мне, воинственно выпятив подбородок.
— А мне не надо твоих звонков, чтобы чувствовать беду своего ребенка! — пафосно заявила она, но потом, увидев мой взгляд, сбилась и выпалила правду: — Он мне позвонил! Только что! Из ванной! Пока ты тут... пока ты тут ядом плевалась, он матери позвонил, помощи попросил! Плакал в трубку, что сбежал от извергов!
Я перевела взгляд на Виталика.
— То есть... — я медленно выдохнула. — Ты пошел в душ смывать «грязь странствий», включил водичку, достал тот самый «украденный у дальнобойщика» телефон и первым делом набрал мамочку? Чтобы согласовать версию про рабство?
Виталик спрятал лицо у матери на плече.
— Он был напуган! — взвизгнула свекровь. — Ему нужна была поддержка, а не твои допросы! Ты чудовище, Ира. Он пережил ад, а ты... Записку какую-то нашла. Сама небось подкинула, пока он мылся, чтобы его опорочить!
— Мама, — прогундосил он, не глядя на меня. — Мама, пошли домой. Ира меня выгоняет.
Свекровь повернулась ко мне. Глаза у неё были сухие и злые.
— Ты чудовище, Ира. Он пережил ад, а ты... Записку какую-то нашла. Сама небось написала, чтобы его опорочить! Собирайся, сынок. Нечего тебе тут делать.
И они ушли. Он оделся в чистое, забрал остатки своих вещей. Мама несла его сумку. Он шел, сгорбившись, держась за поясницу.
***
Прошел месяц.
Я подала на развод. Виталик не явился, прислал согласие по почте. Деньги, конечно, никто не вернул.
Я узнала через общих знакомых, как всё было на самом деле. Никакого Заречья. Он снял квартиру в соседнем районе, нашел эту Свету на сайте знакомств. Три недели изображал богатого бизнесмена, водил её по ресторанам, покупал подарки. На наши деньги.
А потом деньги кончились. И Света, простая женщина с двумя детьми и кредитами, поняла, что «бизнесмен» — пустышка. И выставила его.
Самое смешное не это.
Самое смешное, что Антонина Павловна всем рассказывает героическую версию. Про бандитов, про плен, про то, как он сбежал, рискуя жизнью. Она верит в это свято. Или делает вид.
Недавно я встретила его в супермаркете. Он был с мамой. Она выбирала ему пельмени, а он катил тележку, глядя в пол.
Он увидел меня. Дернулся. В глазах мелькнуло что-то... тоска? Стыд?
Или страх, что мама заметит?
Я прошла мимо.
От него пахло тем самым запахом — безнадегой и маминым борщом.
Я вышла на улицу. Светило солнце, было холодно и свежо.
Я достала телефон и заблокировала номер свекрови.
И знаете что? Я купила те самые шторы. Дорогие. Бархатные. И никто мне слова не сказал.
А вы бы смогли простить такое «возвращение блудного попугая», если бы он принес деньги обратно?