Тишина в квартире была звенящей и драгоценной, как хрустальная ваза, которую боишься пошевелить дыханием. Софийка, набегавшись за день, наконец заснула, прижимая к щеке потрёпанного плюшевого зайца. Алина стояла у окна, наблюдая, как зажигаются вечерние огни в соседних домах. В этой тишине, в этом покое она восстанавливала по крупицам себя — ту себя, что была до бессонных ночей, до вечного цейтнота между работой, садиком, готовкой и уборкой.
За спиной послышался осторожный скрип половицы. Максим подошел и обнял её за плечи, положив подбородок на макушку.
— Устала? — спросил он тихо, его голос был глуховатым от усталости.
— Немного, — она прикрыла глаза, растворяясь в этом редком моменте близости. — Но сейчас хорошо. Идеально.
Они молча постояли, глядя на город. И Алина почувствовала, как тело Максима чуть напряглось. Он собирался что-то сказать, что-то неприятное. Она знала эти признаки — лёгкая задержка дыхания, едва уловимое движение гортани.
— Аль… — он начал и замолчал, усиливая хватку, будто боясь, что она вырвется. — Мне сегодня мама звонила.
Всё внутри Алины сжалось в холодный, твёрдый комок. Она не ответила, давая ему договорить, давая себе время набраться сил.
— Ей одиноко там, в той хрущёвке одной. Отопление, говорит, барахлит, починить некому… — Максим говорил быстро, будто зачитывал заученный текст. — Она просится… ну, не просится, конечно, она так, между делом обронила… погостить у нас. Неделю. Отогреться, внучку повидать.
Алина мягко, но настойчиво высвободилась из его объятий и повернулась к нему лицом. В его глазах она увидела виноватую мольбу и уже готовую защиту.
— Макс, — её собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Неделю? Ты серьёзно? Ты помнишь, как закончился её прошлый «недельный» визит?
— Это было давно! — он сразу перешёл в контрнаступление, но без уверенности. — Она же изменилась. Соскучилась по Софе. Да и поможет тебе, ты же говорила, что с ног валишься.
— Поможет? — Алина не смогла сдержать горькую усмешку. — Она будет указывать, как правильно мыть полы, какие носки надевать Софийке и почему мой борщ — это не борщ, а жалкое подобие. Она будет переставлять вещи на кухне, ворчать, что я слишком много работаю и мало внимания уделяю тебе, и каждым взглядом показывать, что я — плохая жена, мать и хозяйка. Это не помощь, Максим. Это проверка на прочность. И я её не выдержу. Не сейчас.
Она видела, как его лицо вытянулось. Он прошелся рукой по коротким волосам, нервный жест.
— Что мне делать, Аля? Сказать родной матери, что она нам нежелательна? Она одна меня вырастила, Ольгу подняла. Папы-то не стало… Теперь ей некуда податься. Всего неделю, я обещаю. Я поговорю с ней, чтобы не лезла. Потерпи ради меня. Пожалуйста.
Он снова попытался её обнять, но она сделала шаг назад, к окну. За стеклом было тихо и спокойно. А здесь, внутри, её идеальный хрупкий мир дал первую трещину.
— Ты всегда так говоришь. «Поговорю». А в итоге отмалчиваешься в телефоне, когда она читает мне лекции о воспитании. Или делаешь вид, что не слышишь.
—Ну вот, опять я крайний! — в его голосе прорвалось раздражение. — Ты вообще пытаешься понять? Это моя мать!
— А я твоя жена! — вырвалось у Алины, и она тут же стиснула зубы, переводя дух. Ссориться не хотелось. Не сейчас. Эта битва была заранее проиграна — он не мог отказать матери, а она не могла заставить его выбрать. — Ладно, — сдалась она, чувствуя, как усталость накрывает с новой силой. — Неделю. Но только неделю. И это твоя зона ответственности. Ты разговариваешь с ней. Ты… ты будешь буфером.
Лицо Максима просияло от облегчения. Он снова притянул её к себе, и на этот раз она не сопротивлялась.
— Спасибо, родная. Ты лучшая. Увидишь, всё будет хорошо. Она действительно изменилась.
Алина прижалась щекой к его груди, слушая стук сердца. Она не верила в изменения. Она помнила каждый колкий комментарий, каждый осуждающий взгляд. Но надеялась. Надеялась, что её муж, наконец, увидит то, что видит она. Или, по крайней мере, на эти семь дней займет её сторону.
На следующее утро, когда она суетилась на кухне, собирая дочку в сад, телефон Максима завибрировал на столе. Он был в душе. Сообщение светилось на экране, и Алина, машинально glancingнув, замерла.
Текст был от Галины Ивановны: «Сыночек, не беспокойся, мы с Олей уже собрались. Она поможет мне везти вещи, а то одной тяжело. Встречайте ближе к вечеру!»
Мы. Оля. Вещи. Множественное число.
Лёд пробежал по спине. Алина отшатнулась от телефона, как от раскалённого железа. Оля. Сестра Максима. Та самая, которая в прошлый раз «на пять минут» зашла за мамой и просидела на их диване две недели, осуждающе цокая языком и раздавая непрошеные советы.
«Неделю», — с горькой иронией подумала Алина, глядя на счастливо болтающую за завтраком Софийку.
Тишина в доме закончилась. Она даже не началась. Буря была уже на пороге, и Алина стояла перед ней одна, сжав в руке ложку для детской каши так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Нужно было держаться. Хотя бы для дочки.
Вечер, который должен был стать тихим и уютным, превратился в сущий ад. Галина Ивановна въехала в квартиру не как гость, а как полководец, занимающий завоёванную территорию. За ней, запыхавшаяся и громко возмущающаяся теснотой лифта, волокла второй чемодан Ольга. Всего чемоданов, как и опасалась Алина, было три. Больших, на колёсиках.
— Мам, ну я же говорила, не тащи это варенье! — крикнула Ольга, ещё находясь в подъезде. — У них тут, наверное, своего полно!
— Молчи, молчи, — отмахнулась от неё Галина Ивановна, уже сбрасывая на руки Алине свой поношенный, но тёплый каракулевый палантин. — Это Софочке, любимое, черничное. Ты ж, Алиночка, наверное, некогда с такими пустяками возиться, работаешь всё.
Приветствие было формальным: сухие поцелуи в воздух возле щек. Максим, виновато улыбаясь, принялся затаскивать багаж, натыкаясь колёсами на пороги.
И началось. Первые полчаса ушли на размещение. Гостиная, где стоял раскладной диван, была скромных размеров. Но Галина Ивановна, осмотрев её критическим взглядом хозяйки, сразу принялась командовать.
— Этот столик надо передвинуть сюда, солнце будет бить в глаза. А телевизор, Максим, ты не мог бы повернуть чуть-чуть? Маме так смотреть удобнее будет. А это что за коробка с игрушками? Надо в комнату к ребёнку, чтоб в гостиной порядка было.
Алина молча наблюдала, как её привычное пространство перекраивалось под чужие нужды. Она поймала взгляд мужа — он делал вид, что очень занят, откручивая ножки у чемодана. Его обещание «быть буфером» испарилось при первом же контакте с матерью.
Софийка, сначала обрадовавшаяся нежданному визиту бабушки, теперь робко жалась к маминым ногам, наблюдая за непонятной суетой.
— Иди ко мне, золотце моё, — распахнула объятия Галина Ивановна, усаживаясь на диван, который уже казался её законным троном. — Бабушка соскучилась. Ой, какая холодненькая ручка. Мама, наверное, плохо за тобой смотрит, разгулялась без кофточки.
— Она только что с улицы, мы гуляли, — автоматически отпарировала Алина, чувствуя, как по спине бегут мурашки раздражения.
— Ну, надо бы переодеть, — не обратила на её слова внимания свекровь, уже расстегивая пуговицы на куртке внучки.
Алина сглотнула комок в горле и пошла на кухню готовить чай. Ей нужна была передышка, хотя бы за стеной. Но одиночества не случилось. Через минуту за ней последовала Ольга. Сестра мужа, не спросив разрешения, открыла холодильник и принялась изучать его содержимое с видом опытного ревизора.
— Ух, а козье молоко? Это Софийке? Интересно… А мяско тут какое-то нежирное, постное. Максим любит посытнее, — комментировала она, закрывая дверцу. Потом её взгляд упал на разделочную доску, где Алина начала резать яблоки к чаю. — Ой, а ножи у тебя, я смотрю, совсем затупились. И держишь ты его неправильно, можно же пораниться.
Алина остановилась. Сжала рукоять ножа так, что пальцы онемели.
— Спасибо за заботу, Оля. Но я как-нибудь справлюсь. В своём доме.
— Да я не в обиду, — флегматично ответила та, доставая из сумочки пачку печенья и кладя её на стол, явно считая их провизию более достойной. — Просто наблюдаю. Мама права, тебе одной, наверное, тяжело. Не справляешься.
Наступила тягостная пауза. Из гостиной доносился сдавленный голос Максима, что-то объясняющего матери по поводу wi-fi. Алина чувствовала себя в осаде. Со всех сторон.
Вечерний чай прошёл под диктовку Галины Ивановны. Она раздавала указания, будто находясь на своём привычном месте во главе стола, которого здесь физически не существовало.
— Максим, садись сюда, поближе к маме, расскажи, как на работе. Алиночка, ты бы ребенку своему не давала столько сладкого, испортишь желудок. Оля, налей мне ещё, но только не из того чайника, что справа, он, кажется, остыл уже.
Алина молчала, лишь изредка переглядываясь с мужем. Он упорно смотрел в тарелку, кивал матери и старался не встречаться с женой глазами. Его «разговор» с Галиной Ивановной свелся к робкому «Мам, не надо…», произнесённому таким тоном, что это звучало скорее как просьба, а не требование.
Когда Софийка, утомлённая, начала капризничать, Алина с облегчением воспользовалась моментом, чтобы уйти под предлогом укладывания спать. Она долго сидела на краю детской кровати, гладя дочку по волосам, слушая её ровное дыхание. За стеной гудели голоса, звенела посуда — её посуда. Чужие люди обживали её дом.
Вернувшись, она застала картину: Максим один мыл посуду, а Галина Ивановна с Ольгой устроились на диване и смотрели телевизор, переключив канал на какую-то бесконечную мелодраму. На её любимом вязаном пледе, лежавшем на спинке дивана, уже лежали чьи-то ноги в носках.
— Макс, — тихо позвала Алина. — Пойдём спать. Завтра рано вставать.
— Да, да, конечно, — он поспешно вытер руки. — Мам, Оль, вы располагайтесь. Всё есть?
— Всё, сынок, не беспокойся, — ласково ответила Галина Ивановна, даже не обернувшись. — Мы как дома.
В этой фразе была вся суть происходящего. Они вели себя именно что как дома. Точнее, как будто это был их дом, а Алина — неумелая и временная прислуга.
В спальне дверь наконец закрылась. Алина прислонилась к ней спиной, закрыв глаза.
— Ну и как твой «разговор»? — спросила она без предисловий, не открывая глаз.
Максим вздохнул, садясь на кровать.
— Аль, они только приехали. Давай не будем ссориться сразу. Привыкнут, успокоятся. Маме же нелегко одной.
— А мне с ними — легко? — её голос дрогнул от обиды и бессилия. — Ты видел, как Оля на кухне со мной разговаривала? Ты слышал, что мама сказала про Софу?
— Она же не со зла! — он зашипел, стараясь говорить тише, чтобы не было слышно в гостиную. — Она просто заботится! Тебе всё мерещится!
— Мерещится? — Алина открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не дала им пролиться. — Хорошо, Максим. Завтра я ухожу на работу. И Софу отведу в сад. А ты останешься здесь. С их «заботой». Посмотрим, что тебе померещится.
Она отвернулась и стала готовиться ко сну, спиной к мужу. Между ними лёг толстый слой ледяного молчания. А за тонкой стеной был слышен смех Ольги и размеренный голос телесериальной героини. Осада продолжалась. И защитника у неё не было.
Неделя, обещанная Максимом, тянулась как густая, горькая смола. Каждый день приносил новые микроскопические уколы, которые вместе складывались в одну сплошную, ноющую рану. Алина чувствовала себя не хозяйкой, а гостем, причём крайне неумелым и нерадивым, в собственном доме.
Утро начиналось не с тихого плеска кофеварки, а с громких советов Галины Ивановны из-за двери ванной: «Алиночка, не забудь сполоснуть ванну после себя, а то мыльные разводы!» или «Воду-то экономь, она нынче дорогая!» Завтрак превращался в лекцию о правильном питании для «мужчины-добытчика», который должен получать «настоящую» еду, а не лёгкие творожки и мюсли.
Но самым болезненным было то, что происходило с Софийкой. Галина Ивановна, пользуясь тем, что Алина была на работе, а Максим задерживался, методично перехватывала инициативу в воспитании.
— Мама, а почему бабушка говорит, что мультики от «Маши и Медведя» — дурацкие? — спросила как-то вечером Софа, укладывая спать свою куклу.
—Она так сказала?
—Угу. Сказала, что лучше я с ней советские посмотрю, они добрые. А ещё... — девочка замялась.
—Что ещё, солнышко?
—Она сказала, что я большая уже, и могу звать её «бабуля», а тебя... — Софийка потупилась, — а тебя можно «Алина» называть. Взрослые же так делают.
У Алины перехватило дыхание. В ушах зазвенело. Это было уже не просто вмешательство. Это была попытка переписать их с дочерью связь, отодвинуть её на уровень какой-то дальней родственницы.
— Нет, моя хорошая, — Алина присела перед дочкой, беря её за руки. — Ты будешь звать меня «мама». Всегда. Это самое главное слово. А бабушка... бабушка, наверное, пошутила.
Но она знала, что это не шутка. Это тонкая, ядовитая диверсия.
Ссора с Максимом вспыхнула в тот же вечер, стоило ему переступить порог. Он снова отмахнулся, назвав её мнительной.
— Мама просто хочет казаться ближе! «Бабуля» — это же мило! Ты всё драматизируешь, Аля!
Она не стала спорить. Бесполезно. Вместо этого она молча пошла проверять шкатулку с бижутерией на туалетном столике. Там, в бархатном отделении, должны были лежать серёжки — недорогие, но любимые, подарок Максима на их первую годовщину. Их не было. Алина перерыла все ящики, проверила пол — пусто. Сердце упало. Это была уже не мелочь.
На ужин царило напряжённое молчание. Ольга громко хрустела огурцом.
— Что-то ты, Алина, сегодня не в духе, — заметила Галина Ивановна, с мученическим видом отодвигая тарелку с «пересоленным», по её мнению, супом. — Работа, наверное, тяжёлая. Может, меньше надо стремиться, больше о семье думать. Вот я, например, ради детей карьеру в бухгалтерии бросила.
— Мама, — беззвучно прошептала Алина, глядя в тарелку. Потом подняла глаза. — Кто-нибудь не видел мои серёжки? Маленькие, с фианитами, в виде ромашек? Я не могу их найти.
За столом повисла пауза. Ольга перестала жевать. Галина Ивановна подняла бровь.
— Серёжки? Нет, не видела. А где ты их последний раз носила? Может, на работе забыла? У тебя же в сумочке вечный хаос, я замечала.
— Я их не носила на работу. Они лежали в шкатулке. — Алина перевела взгляд на Ольгу. — Ты, Оля, в нашей спальне не была случайно?
— Я? — та флегматично положила ложку. — А зачем мне твои серёжки? У меня своих, получше, полно. Может, ребёнок взял поиграть? Или ты сама куда-то положила и забыла? Устаёшь сильно, всё может быть.
Тон был настолько гладким, настолько естественным, что у Алины опустились руки. Она поймала взгляд Максима. В его глазах читалось не беспокойство, а раздражение: «Опять ты сцены закатываешь».
Больше она не произнесла ни слова. Но в ту ночь, глядя в потолок, пока Максим тяжело спал рядом, она приняла решение. Её сестра, с которой она поделилась своими подозрениями по телефону, была в ужасе.
— Ты с ума сошла! Ставить камеру в своём доме? Это же паранойя!
—Это необходимость, — тихо, но твёрдо ответила Алина. — Я должна знать, что происходит здесь, когда меня нет. Для моей же семьи. И для доказательств. Потому что словами я ничего не докажу. Они все против меня.
На следующий день, отпросившись с работы на час по «семейным обстоятельствам», она зашла в магазин электроники. Консультант помог подобрать компактную Wi-Fi камеру с датчиком движения, ночным видением и функцией записи в облачное хранилище. «Для контроля за няней или домашними животными», — как бы между делом сказала она, и консультант кивнул, не проявляя ни малейшего удивления.
Установка заняла минуты. Она выбрала высокую книжную полку в гостиной, заставленную альбомами и сувенирами. Маленький чёрный куб идеально затерялся среди тёмных корешков книг. Угол обзора захватывал почти всю комнату: диван, телевизор, часть обеденного стола и подход к коридору, ведущему в спальни. Она проверила изображение на телефоне — чёткое, без искажений.
Вечером, когда вся семья смотрела телевизор, Алина незаметно запустила запись. Её руки были влажными от волнения. Она чувствовала себя шпионом в собственном доме, и это ощущение было унизительным и горьким. Но иного выхода она не видела.
Первые записи были невинны: Ольга, чавкая, ела яблоко на диване; Галина Ивановна ворчала на «тупой» сериал. Но на второй день, просматривая короткие фрагменты, Алина замерла.
На экране телефона была запечатлена сцена после её ухода. Софийка сидела на ковре с конструктором. Галина Ивановна подошла, села рядом и что-то сказала, поглаживая внучку по голове. Девочка сначала отрицательно помотала головой, потом задумалась. Галина Ивановна говорила ещё что-то, её лицо на записи было сосредоточенным и мягким. Потом Софийка неуверенно кивнула.
Звука не было, но Алине и не нужен был звук. Она видела, как её свекровь методично, шаг за шагом, обрабатывает её ребёнка. Это было хуже, чем крик, хуже, чем скандал. Это была тихая, методичная диверсия.
Она сохранила этот фрагмент. Это было первое доказательство. Ещё не криминал, но уже — предательство. И Алина понимала, что это только начало. Камера молчаливо наблюдала, собирая улики в её тихую, отчаянную коллекцию. Война объявлена не была, но окопы уже рылись. И на этот раз у неё было оружие.
Тишина в квартире после утренней суеты всегда была обманчивой. Алина, вернувшись с работы раньше обычного — начальник отпустил пораньше, — надеялась застать дома только Софийку, которую Максим должен был забрать из сада. Но, едва открыв дверь, она наткнулась на гробовую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов в гостиной. Ни детского смеха, ни голоса мужа.
В прихожей в небрежной позе, явно демонстрирующей полное обладание пространством, полулежала на пуфике Ольга, уткнувшись в телефон. Она лишь скользнула взглядом по Алине и снова углубилась в экран.
— Где все? — спросила Алина, снимая пальто.
—Мама с Максимом поехали в магазин за продуктами, — лениво ответила Ольга, не отрываясь от телефона. — Софку с ними взяли. А я, видишь, на хозяйстве.
Алина кивнула и прошла в спальню, чтобы переодеться. Её преследовало странное чувство беспокойства, смутное и тягучее, как паутина. Она решила проверить почту с рабочего ноутбука, который обычно хранился в шкафу. Подойдя к комоду, она замерла. Верхний ящик, где Максим держал важные бумаги и небольшой металлический ящичек-сейф, был приоткрыт. Сама по себе эта деталь ничего не значила — муж мог забыть его закрыть. Но внутри царил непривычный беспорядок. Папки были перевёрнуты, бумаги смяты.
Сердце Алины забилось чаще. Она потянула за ручку маленького сейфа. Он не был заперт. Внутри, под стопкой документов, должен был лежать конверт. Толстый, жёлтый, канцелярский. В нём лежали их с Максимом общие накопления — пятьдесят тысяч рублей, которые они копили полгода, чтобы в следующем месяце съездить на море. Деньги, ради которых она отказывала себе в новой сумке, а он — в походах с друзьями в бар.
Конверта не было.
Сначала она подумала, что муж взял деньги для чего-то срочного. Но он бы обязательно предупредил. С мобильным, дрожащими от волнения пальцами, она набрала его номер. Звонок ушёл в пустоту. «Абонент временно недоступен». Вероятно, в подвале магазина.
Она снова перерыла ящик, потом весь комод, заглянула под кровать, проверила карманы своей и Максимовой одежды в шкафу. Ничего. Ледяная пустота в желудке сменялась приступами тошноты. Пятьдесят тысяч. Целая жизнь маленькой мечты.
Она вышла в гостиную. Ольга всё так же сидела на пуфике.
— Оль, — голос Алины прозвучал хрипло. — Ты… ты не видела, Максим не заходил в нашу спальню сегодня? Не брал ничего из комода?
Ольга медленно, с преувеличенным безразличием, оторвалась от экрана.
—Не-а. А что случилось-то?
—Пропали деньги. Большая сумма. Из нашего сейфа.
—Ой-ёй, — Ольга приподняла брови, в её голосе зазвучал неподдельный, почти сладкий интерес. — Серьёзно? Сколько?
—Пятьдесят тысяч, — выдохнула Алина, прислонившись к косяку. Сказать это вслух было ещё страшнее.
—Пятьдесят? Ого. Ну, это да… — Ольга свистнула. — И где же они могли деться? Ты хорошо поискала? Может, ты сама куда-то перепрятала и забыла?
В этот момент на лестничной площадке послышались голоса и звон ключей. В квартиру, нагруженные пакетами, вошли Максим, Галина Ивановна и оживлённо болтающая Софийка. Лицо мужа сразу омрачилось, когда он увидел выражение лица жены.
— Что случилось? — спросил он, сгружая пакеты на пол.
—Пропали деньги, — прямо сказала Алина, глядя ему в глаза. — Пятьдесят тысяч. Из твоего сейфа в комоде. Конверта нет.
Максим замер. Его лицо сначала выразило полное непонимание, потом смятение, и наконец — панику. Он бросился в спальню. Все потянулись за ним, кроме Галина Ивановны, которая осталась в дверях, сжав губы в тонкую ниточку.
Несколько минут Максим в бешенстве перетряхивал всё в комнате. Алина молча наблюдала, чувствуя, как нарастает холодная ярость. Не только из-за денег. Из-за этого беспорядка, из-за ощущения, что её крепость не просто осаждена — в неё уже проник враг и осквернил самое сокровенное.
— Исчезли, — хрипло констатировал Максим, опускаясь на край кровати. — Просто исчезли. Но как? Я же его закрывал!
—Может, ты не закрыл? — тихо спросила Алина.
—Закрывал! Я точно помню!
В дверях раздался вздох, полный театральной скорби. Все обернулись. Галина Ивановна стояла, прижав ладони к груди, её глаза были полы влажными и печальными.
— Детки мои… Какое горе. Такие деньги. В своём же доме. — Она покачала головой. Потом её взгляд, тяжёлый и полный невысказанного подозрения, медленно пополз по Алине, от макушки до пят и обратно. — Алиночка… милая… Ты же говорила, очень устаёшь на работе. Голова, может, не варит. Может… — она сделала паузу, давая словам нависнуть в воздухе, — может, ты куда-то потратила их, а теперь боишься признаться? С кем не бывает. Мы же все люди. Не надо из-за денег семью ссорить.
Тишина, которая воцарилась после этих слов, была оглушительной. Алина почувствовала, как у неё отнялись ноги, а в висках застучала кровь. Она видела, как Максим поднял на неё растерянный взгляд, в котором мелькнуло что-то чужое, недоверчивое. Ольга прикрыла рот рукой, но её глаза смеялись.
— Что… что ты сказала? — Алина еле выговорила, обращаясь к свекрови.
—Я говорю, не стыдись, — Галина Ивановна сделала шаг вперёд, её голос стал слащаво-утешительным. — Ну, потратила на какую-нибудь безделушку, на одежду… Женщины, они все такие. Главное — честно признайся мужу. Он же тебя простит. Зачем такие спектакли устраивать с пропажей?
— Ты обвиняешь меня в воровстве? — голос Алины сорвался на крик, но тут же замер. Она увидела лицо Максима. Он не вскочил, не закричал на мать. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на неё с мучительной нерешительностью.
— Я ничего не обвиняю, — вздохнула Галина Ивановна. — Я пытаюсь найти разумное объяснение. Деньги просто так не испаряются. Ключи от квартиры у нас всех есть. Кто же ещё? — Она широко, с показной наивностью, развела руками. — Мы же родственники. Мы бы так не поступили. А усталость, знаешь ли, страшная штука. Память подводит.
Алина почувствовала, как по щекам у неё побежали горячие слёзы бессильной ярости. Она повернулась к мужу.
— Максим. Ты что молчишь? Ты слышишь, что твоя мать про меня говорит?
—Мама, не надо так, — пробормотал он, не глядя ни на кого. — Аля, успокойся. Давай не будем…
—Не будем что? — перебила его Алина. — Не будем выяснять, кто украл наши общие деньги? Или не будем обращать внимания на то, что меня назвали воровкой в моём доме?
— Да никто тебя воровкой не называл! — вспылил наконец Максим, поднимаясь с кровати. Его гнев был направлен не на мать, а на неё. — Мама просто высказала предположение! Ты всегда всё драматизируешь! Может, и правда забыла, куда положила?
В этот момент Алина поняла всё. Его нерешительность, его страх перед матерью, его готовность поверить в самую нелепую версию, лишь бы избежать открытого конфликта с Галиной Ивановной. Её свидетельство, её слово ничего не стоили против намёка, брошенного этой женщиной.
Она посмотрела на их лица: на Максима — раздражённого и испуганного, на Галину Ивановну — с лицом святой великомученицы, на Ольгу — с плохо скрываемой усмешкой. И на Софийку, которая испуганно жала в уголке игрушку, не понимая, почему взрослые кричат.
Ярость внутри Алины схлынула, сменившись леденящей, абсолютной пустотой. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Хорошо, — сказала она на удивление ровным, безжизненным голосом. — Ищите свои деньги сами. Я ничего не брала.
Она развернулась и вышла из комнаты, прошла через гостиную, взяла на кухне бутылку воды и заперлась в ванной. Там, прислонившись лбом к прохладному кафелю, она дышала глубоко и редко, пытаясь загнать обратно подступившие рыдания.
У неё была запись. Камера работала весь день. И сейчас, пока они там шепчутся, строя против неё версии, она знала, что нужно делать. Она достанет телефон. Она проверит архив. Она найдёт улику. Пусть даже не сам момент кражи. Хотя бы след. Хотя бы намёк.
Но показывать это сейчас — значило раскрыть свою единственную карту. Они объединятся против неё, назовут сумасшедшей, которая шпионит за семьёй. Нет. Нужно было терпеть. Копить доказательства. Молчать. И ждать.
Ждать, пока они сами не зайдут слишком далеко.
Утро после скандала с деньгами повисло в квартире тяжёлым, неподвижным маревом. Воздух, казалось, был густым от невысказанных обвинений и фальшивого спокойствия. Алина почти не спала. Она лежала рядом с храпящим Максимом и смотрела в темноту, прокручивая в голове обрывки записей с камеры за последние дни. Денег на них не было, но было кое-что другое: красноречивое поведение Ольги, которая дважды в день, пока все были на кухне, ныряла в коридор, ведущий в спальни, и возвращалась оттуда с невинным видом. Это было не доказательство, но вектор.
Она встала первой, на цыпочках прошла на кухню и включила кофеварку. Механические движения — засыпать кофе, налить воду — успокаивали. Она была тихой крепостью, готовой к осаде. Но сегодня противник решил взять её не измором, а массированным штурмом.
Из гостиной донеслись звуки пробуждения: кашель Галины Ивановны, шарканье тапочек. Через минуту в дверном проёме возникла её фигура в старомодном халате. Её лицо было бледным, глаза припухшими, будто она провела ночь в слезах, а не в безмятежном сне.
— Алиночка, — голос её звучал слабо и укоризненно. — Ты уже на ногах. Не выспалась, наверное, после вчерашних… нервотрёпок.
— Выспалась, — сухо ответила Алина, не оборачиваясь, наливая себе кофе. — А вам слабый чай сделать?
— Не надо. Сама сделаю, — Галина Ивановна медленно, словно через силу, вошла на кухню и села на стул у стола. Она тяжело вздохнула, положив руку на сердце. — У меня, знаешь ли, после вчерашнего давление скачет. Обидно до слёз. Живёшь для детей, а тебя в ворах подозревают.
Алина стиснула зубы. Кружка в её руке слегка дрогнула.
— Никто вас в ворах не подозревал, Галина Ивановна. Я просто спросила, не видели ли денег.
—А смысл? Смысл в этом твоём вопросе? — голос свекрови зазвучал громче, в нём появились знакомые ноющие нотки. — Все и так всё поняли! Я старуха, я лишний рот, я приехала и сразу начались пропажи! Так, что ли?
—Не придумывайте, — холодно сказала Алина, наконец поворачиваясь к ней. Она увидела не страдальческое, а злое, сосредоточенное лицо. И поняла: это провокация. Чистой воды.
—Я придумываю? Я? — Галина Ивановна встала, её тряслись руки. — Да я всю жизнь клала на алтарь семьи! А теперь меня… меня… — она закашлялась, делая вид, что ей не хватает воздуха. — Ты меня в гроб загонишь своей неблагодарностью! Сыночку на уши навешала, а теперь и со мной разбираешься!
Она сделала шаг вперёд, к Алине, которая стояла у столешницы. Расстояние между ними сократилось до полуметра.
— Успокойтесь, — сквозь зубы произнесла Алина, чувствуя, как по спине бежит холодок. — Не надо истерик. Давайте обсудим всё нормально, когда Максим придёт.
—Обсудим? Со мной будут «обсуждать»? — истерика в голосе Галины Ивановны достигла пика. Она вдруг резко выбросила руку вперёд, как будто отталкивая невидимую преграду, и в тот же мимолетный момент, когда её пальцы были в сантиметрах от плеча Алины, она с громким, душераздирающим стоном бросила своё тело назад, на пол.
Падение было театральным и ужасающим. Она не просто упала, она свалилась со всего размаха, ударившись локтем о пол с таким звуком, что Алине на миг показалось, будто что-то сломалось. Галина Ивановна закатила глаза, схватилась за бок и завопила так, что стекла задребезжали:
— Ой, бо-оже-ечки! Помогите! Она меня толкнула! Убивает! Держит меня здесь против воли и убивает!
Алина застыла в столбняке. Её мозг отказывался воспринимать происходящее. Это был настолько грубый, настолько дикий спектакль, что на секунду она поверила — женщине и правда плохо. Но потом она увидела, как сквозь прищуренные веки Галина Ивановна следит за её реакцией, и всё встало на свои места. Холодок сменился леденящей волной ярости.
Из гостиной выскочила растрёпанная Ольга.
—Мама! Мама, что с тобой?! — она бросилась на пол, обнимая завывающую Галину Ивановну. — Что ты наделала?! — закричала она на остолбеневшую Алину.
Галина Ивановна, рыдая, тыкала пальцем в сторону невестки.
—Она… она меня… за сердце схватила, толкнула… Я умираю, доченька… Сыночка моего позови…
Ольга, не вставая с пола, достала из кармана халата телефон и начала с рыданиями набирать номер, нажимая на кнопки с преувеличенной силой.
— Максим! Скорее домой! Твоя жена маму убивает! Толкнула, мама на полу, не дышит! Да скорее! И «скорую»!
Алина стояла, как истукан. Она слышала этот вопль в трубку, этот театральный ужас в голосе Ольги. Она видела, как Галина Ивановна корчится на полу, но её рука, та самая, что якобы была травмирована, лежала в неестественно удобной, расслабленной позе. Это была постановка. Цирк. Но цирк, который сейчас сломает ей жизнь.
Прошло не больше десяти минут, но они показались вечностью. За это время Галина Ивановна не забывала стонать, а Ольга — обвинять Алину в смертных грехах. Алина не отвечала. Она просто смотрела на них, и в её взгляде была уже не ярость, а некое отстранённое, почти научное любопытство. Как же низко можно пасть?
Первым приехал Максим. Он ворвался в квартиру, белый как полотно, с выпученными от ужаса глазами.
—Мама!
—Сыночек, — простонала Галина Ивановна, протягивая к нему дрожащую руку. — Прости, что побеспокоила… Я, наверное, сама виновата… Не угодила твоей жене…
Максим бросился к ней на колени, даже не взглянув на Алину.
—Что случилось?! Мама, держись!
—Она её толкнула! — визгливо врезалась Ольга. — Я сама видела! Из-за денег, наверное! Из-за вчерашнего! Она сошла с ума, Макс!
И тут в дверь, которую Ольга специально не закрыла, постучали соседи с верхнего этажа — пожилая пара. Их лица выражали смесь любопытства и ужаса.
—У вас всё в порядке? Мы крики слышали…
И в этот момент Галина Ивановна заиграла свой коронный номер. Она залилась слезами, но уже не истерическими, а тихими, горькими.
—Простите, милые, побеспокоила… Это я… невестка… она не со зла, наверное… устала… не сдержалась… Простите вы её…
Соседи переглянулись, их взгляды, полные осуждения, впились в Алину, которая всё ещё стояла неподвижно у столешницы. Публичный позор был совершен. Её выставили сумасшедшей, агрессором, чуть ли не убийцей.
И в этот момент, когда Максим обернулся к ней, и в его глазах бушевала настоящая, неподдельная ненависть, когда губы соседки сложились в беззвучное «ах ты, сволочь…», — в этот самый момент в Алине что-то перегорело. Оборвалась последняя нить, связывающая её с реальностью, где можно молчать и терпеть.
Она выпрямилась. Глубоко вдохнула. И крикнула так громко, что все, включая завывающую Галину Ивановну, разом замолчали.
— ВРАНЬЁ! ВСЁ ЭТО ВРАНЬЁ! У МЕНЯ ВСЁ ЗАПИСАНО!
Тишина, которая воцарилась после её слов, была оглушительнее любого крика.
Словно в плохо срежиссированном спектакле, все персонажи застыли в немых позах. Крикливое «умирание» Галины Ивановны оборвалось на полуслове, её рот остался приоткрытым. Ольга замерла с телефоном у уха, из которого доносился тонкий голос диспетчера «скорой». Максим, полупривстав с колен, смотрел на жену с таким выражением лица, будто она внезапно заговорила на незнакомом языке. Даже соседи в дверях застыли, забыв про приличия.
Тишину разорвал пронзительный звонок в дверь. Это была «скорая», вызванная Ольгой. Фельдшер, суровая женщина средних лет, протолкалась сквозь застывшую группу, оценивающим взглядом окинула лежащую на полу Галину Ивановну и стоящую рядом Алину.
— Что случилось? Кто пострадавший?
—Это… это моя мать, — запинаясь, начал Максим. — Она упала…
—Не упала! Её толкнули! — выдохнула Ольга, находясь в полной прострации между своим спектаклем и шокирующим заявлением невестки.
—Кто толкнул?
Все взгляды,как по команде, упёрлись в Алину. Она не опустила глаз. Её лицо было бледным, но спокойным.
— Никто её не толкал. Она симулирует. И у меня есть видео с камеры наблюдения, которое это доказывает, — её голос звучал металлически ровно, без тени эмоций.
Фельдшер хмыкнула, явно видавшая виды, и опустилась рядом с Галиной Ивановной, чтобы провести осмотр. Та застонала, но уже не так убедительно, её взгляд метнулся к сыну, полный немой паники.
— Давайте ваше видео, — потребовала фельдшер, не отрываясь от измерения давления. — Чтобы я понимала, что здесь происходит.
—Нет! — внезапно взвизгнула Галина Ивановна, пытаясь приподняться. — Это частная жизнь! Нельзя!
—Вы только что обвинили человека в причинении вреда здоровью, бабушка, — холодно парировала фельдшер. — Так что давайте-ка без приватности. И давление у вас, кстати, как у космонавта. Где боль-то?
Алина, не глядя ни на кого, достала из кармана джинсов телефон. Её пальцы, к её удивлению, не дрожали. Она открыла приложение облачного хранилища, нашла папку с сегодняшней датой. Там был список коротких видео, запускавшихся датчиком движения. Она прокрутила до временной метки примерно получасовой давности. На экране было видно пустую кухню, залитую утренним солнцем. Она включила звук.
— Я ускорю, здесь ничего нет, — сказала она и быстро промотала несколько фрагментов.
На экране появилась она сама, стоящая у кофеварки. Затем в кадр вошла Галина Ивановна. Разговор был отчётливо слышен: её жалобы на давление, обвинения в неблагодарности, переход на крик. Алина на экране стояла спиной, потом повернулась. Было видно, как Галина Ивановна делает резкий шаг вперёд.
Алина замедлила воспроизведение.
Все, затаив дыхание, смотрели на маленький экран. На нём в деталях, с жестокой чёткостью, было видно всё: как Галина Ивановна выбрасывает руку вперёд, но пальцы её даже не касаются плеча Алины. Как вместо того, чтобы упасть вперёд, от толчка, она совершает совершенно неестественное движение, буквально бросая себя назад, на пол. Как падение выглядит актёрски преувеличенным. И затем — её первый крик: «Ой, бо-оже-ечки! Помогите! Она меня толкнула!»
Звук её собственного голоса, полного фальшивого ужаса, заставил Галину Ивановну на реальном полу съёжиться. Она закрыла лицо руками.
Видео продолжалось. Было видно, как Ольга выскакивает из гостиной, как начинается истерика, как звонят Максиму. Алина остановила запись.
В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была совершенно иного качества. Она была густой, позорной, невыносимой для тех, кто только что кричал и обвинял.
Фельдшер первой нарушила молчание. Она снова хмыкнула, уже с оттенком презрения, и начала убирать тонометр в сумку.
— Ну что, бабушка, встаём? Или ещё полежим, правду до конца посмотрим? На ваши симуляции, извините, у государства медикаментов не предусмотрено.
— Это… это подделка! — выкрикнула Ольга, но её голос был жидким и неуверенным. — Она… она смонтировала!
—В реальном времени? — фельдшер подняла бровь. — Талант. Тогда вам в полицию надо, заявление писать о подделке доказательств. Поедете?
Ольга сникла, отвернувшись.
Максим медленно, очень медленно поднялся с пола. Он не смотрел на мать. Он смотрел на Алину. В его глазах плескалась целая буря эмоций: шок, стыд, ужасающее прозрение, а затем — гнев. Но на этот раз гнев был направлен не на жену.
— Мама, — его голос прозвучал тихо и страшно. — Это что?
Галина Ивановна не ответила. Она сидела на полу, поджав ноги, как ребёнок, застывший в позе позора.
— Я спрашиваю, что это было? — голос Максима набрал громкость, в нём зазвенела хрустальная, опасная нота. — Ты… ты обвинила мою жену в том, что она тебя… избила? На глазах у соседей? У «скорой»? Ты хотела, чтобы её посадили?
— Сынок… я… я не хотела… — начала она жалобно, но он резко перебил её.
— Молчать! — он крикнул так, что все вздрогнули. — Всё. Всё видел. Всё слышал. Ты упала сама. Ты всё подстроила. И деньги… — он обернулся к Ольге, на которую ещё не смотрел. Его взгляд стал ледяным. — И деньги, наверное, тоже «сами исчезли»? Может, они уже «нашлись»? В твоих вещах, Ольга? Или в маминых?
Ольга побледнела, как полотно, и сделала шаг назад, наткнувшись на стену.
Фельдшер, закончив сборы, встала.
—Ну, раз помощи не требуется, мы поедем. Вызов закрываю. Совет: разбирайтесь в своих семейных делах без участия экстренных служб. И без клеветы. За это, между прочим, статья.
Она кивнула Алине — единственному человеку в этой комнате, который, видимо, сохранил рассудок, — и вышла, вежливо попросив соседей освободить проход. Те, смущённо перешёптываясь, поспешно ретировались.
Дверь закрылась. В квартире осталась только семья. Вернее, её жалкое подобие.
Максим подошёл к Алине. Он казался вдруг постаревшим на десять лет.
—Аля… я…
—Потом, — отрезала она. Её запал ярости иссяк, оставив лишь колоссальную, всепоглощающую усталость. Она повернулась к двум женщинам, сидевшим и стоявшим в гостиной, как преступники на скамье подсудимых. — Дальше смотреть будете? Там ещё кое-что интересное есть. Про пропавшие деньги, например. И про то, как учат мою дочь называть меня по имени.
Галина Ивановна с тихим стоном уронила голову на колени. Победа была безусловной и горькой. Правда, запечатлённая в цифровом виде, оказалась страшнее любой лжи.
Тишина, последовавшая за словами Алины, была звенящей и невыносимой. Давление позора, сконцентрированное в маленькой гостиной, можно было буквально ощущать кожей. Галина Ивановна сидела на полу, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку перед собой, её лицо было серым и обвисшим, словно воздух из неё вышел разом. Ольга стояла у стены, скрестив руки на груди в защитной позе, её глаза бегали от лица брата к лицу невестки, выискивая хоть какую-то лазейку, любое проявление слабости. Но слабости не было.
Алина чувствовала странную, почти мистическую отстранённость. Ярость и унижение, кипевшие в ней ещё несколько минут назад, уступили место холодной, кристальной ясности. Она выиграла этот раунд. Но война не была окончена. Чтобы она закончилась, враг должен был не просто признать поражение, а бежать с поля боя. И она знала, как этого добиться.
Она медленно перевела взгляд с Галины Ивановны на Ольгу.
—Ну что, Ольга? — её голос прозвучал спокойно, почти деловито. — Будем продолжать обвинять меня в монтаже? Или признаем, что деньги, которые «испарились», на самом деле просто временно переехали в чужой чемодан?
—Я… я не знаю, о чём ты, — пробормотала та, но её голос дрогнул. В нём не осталось и тени прежней самоуверенности.
—Не знаешь? — Алина сделала шаг вперёд. Она не повышала тон, но каждый звук был отточен, как лезвие. — Тогда, может, объясни, что ты делала в нашей спальне каждый день, пока мы были на работе? На записях это прекрасно видно. Ты выходила оттуда с таким видом, будто нашла клад. Только клад был наш, семейный.
—Это моя личная комната! — внезапно закричала Галина Ивановна, найдя в себе силы поднять голову. Её глаза горели смесью страха и злобы. — Ты не имела права шпионить за нами! Это противозаконно! Я на тебя в суд подам!
—Шпионить? В моей собственной квартире? — Алина усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Вы здесь гости. Постояльцы. А я собственник. Установка камеры в своём жилье для обеспечения безопасности — моё законное право. А вот что вы делали… это уже целый букет.
Она обернулась к Максиму, который всё ещё стоял, будто парализованный, глядя на мать с непониманием и болью.
—Максим, ты слышишь? Твоя мать грозится на меня в суд подать. За то, что я раскрыла её спектакль с клеветой и симуляцией. Ну что ж.
Алина намеренно медленно достала телефон. Она пролистала контакты, нашла номер, подписанный «Сергей Петрович, юрист». Они пересекались на курсах повышения квалификации, пару раз обсуждали профессиональные темы, и он как-то дал свою карточку, сказав: «Если что по жилищным или семейным спорам — обращайтесь». Она никогда не думала, что этим воспользуется.
Она нажала на вызов и включила громкую связь. Звонки, мерные и протяжные, заполнили тишину. Все замерли, слушая их. Галина Ивановна перестала дышать.
— Алло? Алина, здравствуйте! — раздался бодрый, деловой голос.
—Сергей Петрович, добрый день. Извините, что отрываю от дел. Мне срочно нужна консультация, — голос Алины был чётким, без дрожи. Она смотрела прямо на свекровь. — Ситуация такая. У меня в квартире временно проживают родственники мужа. Сегодня одна из них инсценировала нападение на себя, обвинила меня в причинении телесных повреждений при свидетелях, включая соседей и бригаду скорой помощи. Всё это в деталях записано на камеру видеонаблюдения, установленную в квартире. Запись однозначно доказывает симуляцию и ложные обвинения. Также есть подозрения, что эти же лица присвоили крупную денежную сумму из нашей с мужем собственности. Вопросы: какие у меня действия для привлечения их к ответственности и как быстро я могу их выписать из квартиры?
Она говорила спокойно и технично, как будто докладывала о рабочем проекте. На другом конце провода секунду царило молчание, юрист переваривал информацию.
— Понял ситуацию, — заговорил Сергей Петрович, и в его голосе появилась профессиональная сталь. — Во-первых, сохраните все записи в оригинальном виде, сделайте несколько копий. Свидетельские показания соседей и медработников — тоже отлично. По факту клеветы, то есть распространения заведомо ложных сведений, порочащих вашу честь и достоинство, вы можете написать заявление в полицию. Статья 128.1 УК РФ. Видео — прямое доказательство. По факту присвоения денег — тоже заявление, хищение. Даже если вернут, сам факт важен. Ну и по выписке… Если они не являются собственниками и не прописаны в квартире, а просто гостят, вы можете потребовать их немедленного выселения. При отказе — вызываете полицию, они оформят факт нарушения вашего права на жилище. Если же они прописаны… тут сложнее, через суд. Они у вас прописаны?
Все в комнате, затаив дыхание, слушали этот размеренный, неумолимый голос из телефона. Галина Ивановна побледнела ещё больше. Ольга бессильно опустила руки.
— Нет, — твёрдо сказала Алина. — Не прописаны. Просто гости. Которых я больше не хочу видеть в своём доме.
—Идеальный вариант, — отозвался юрист. — Тогда всё просто. Чётко ставьте ультиматум. При отказе уходить — звонок в 02. Основание — неправомерное проникновение и проживание. У них нет никаких прав на вашу жилплощадь. Если есть вопросы с доказательствами — приезжайте в офис, составим заявления. Шансы — 99%.
— Спасибо, Сергей Петрович. Я, возможно, заеду сегодня, — сказала Алина и положила трубку.
Она опустила телефон и обвела взглядом комнату. Закон, холодный и беспристрастный, теперь был на её стороне, и все это поняли.
— Вы слышали? — тихо спросила она. — Или повторить?
Галина Ивановна вдруг зашевелилась. Она с трудом поднялась с пола, отряхивая халат, избегая смотреть в глаза.
—Не надо никаких заявлений… Мы… мы уедем. Сейчас же. Оля, собирай вещи.
—А деньги? — чётко спросил Максим. Он наконец сдвинулся с места, его лицо было жёстким. — Пятьдесят тысяч. Где они?
Галина Ивановна заёрзала, её взгляд побежал по сторонам.
—Они… они нашлись. Я… я нашла. Вчера вечером. За комодом, видимо, упали. Совсем забыла сказать… Оля, принеси из моей сумки, там, в боковом кармане…
Ольга, не говоря ни слова, шмыгнула в гостиную, к сложенным чемоданам. Через мгновение она вернулась с жёлтым конвертом в руках. Она протянула его Максиму, не смотря на него. Тот взял конверт, ощупал, не вскрывая, и просто кивнул, сжав губы. Этой жалкой попытки «сохранить лицо» было достаточно, чтобы понять всю подноготную.
— Собирайтесь, — сказал он глухо, обращаясь к матери и сестре. — Я помогу вынести вещи в такси. Через час я хочу, чтобы вас здесь не было.
Никто не спорил. Никто не пытался оправдаться. Страх перед полицией, судом, официальным клеймом оказался сильнее наглости и чувства собственной правоты. Приспешники тирана всегда первыми бросают его, когда пахнет жареным.
Алина наблюдала, как две женщины, ещё недавно казавшиеся всесильными, засуетились, тихо перешёптываясь и кидая вещи в чемоданы впопыхах. Она не испытывала триумфа. Только глубочайшую, костную усталость. Но также — понимание, что эта стена, эта крепость, которую она отстояла, теперь будет только крепче. Пусть и ценой страшных разрушений внутри.
Прошёл час. Ровно шестьдесят минут мерного, тягостного шуршания, глухих стуков чемоданов и приглушённых, шипящих переговоров между матерью и дочерью. Алина не помогала. Она сидела на кухне с чашкой остывшего чая и смотрела в окно. Максим, молчаливый и понурый, выполнял роль грузчика: выносил вещи в подъящик, вызвал такси, снова заходил за очередной сумкой. Он избегал встречи с её взглядом.
Наконец в дверном проёме гостиной возникла Галина Ивановна, уже одетая в своё поношенное пальто. Её лицо было застывшей маской, в глазах не осталось ни слез, ни ярости — только пустота и сосредоточенная попытка сохранить остатки достоинства. За ней, насупившись, шла Ольга, волоча за собой последний рюкзак.
Они остановились, не решаясь просто уйти. Нужно было поставить формальную точку, но слова не шли. Галина Ивановна посмотрела на сына, который стоял, прислонившись к притолоке, скрестив руки.
— Ну что ж… Мы поехали, — выдавила она.
Максим ничего не ответил.Просто кивнул, коротко и сухо.
Тогда её взгляд, скользнув по Алине, всё же задержался на ней. В нём на мгновение вспыхнула старая, едкая неприязнь, но она тут же погасла, задавленная страхом и осознанием полного поражения.
—Ты… ты добилась своего. Разорила семью. Счастлива?
Алина медленно повернула к ней голову. Она не встала.
—Я не разоряла семью, Галина Ивановна. Я защищала свой дом. И свою дочь. Всё, что произошло, — это последствия ваших действий. Только ваших.
Больше свекровь ничего не сказала. Она развернулась и, не прощаясь, вышла в подъезд. Ольга, бросив на брата взгляд, полный немого укора, поспешила за ней. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Звук этого щелчка отозвался в квартире гулким эхом. Казалось, вместе с этими двумя женщинами из дома выкачали весь сгущенный, отравленный воздух. Стало легче дышать, но и пустыннее.
Максим ещё минуту стоял у двери, потом медленно пошёл на кухню. Он сел напротив Алины, положил ладони на стол, разглядывая свои пальцы. Его плечи были ссутулены под невидимым грузом.
— Конверт… на месте, — хрипло произнёс он. — Деньги все.
—Это не главное, — тихо ответила Алина.
—Я знаю.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Готовился к этому разговору, который нельзя было откладывать.
—Я… я не знал, что она способна на такое. Я в самом деле не знал, Аля. Я думал, это просто… вредность старого человека, капризы. Она всегда была… властной. Но это… — он сглотнул, — это была ложь. Подлость. И я… я тебе не поверил.
Он наконец поднял на неё глаза. В них стояла неподдельная, почти детская боль и растерянность.
—Прости меня. Я был слеп. И слаб.
Алина смотрела на него. На того мужчину, которого она любила, с которым хотела построить семью. И видела сейчас не защитника, а запутавшегося мальчика, которого только что жестоко ошпарила правда о его же матери. Жалость шевельнулась где-то глубоко, но её тут же накрыла волна собственной, выстраданной усталости.
— Я не знаю, смогу ли я просто сказать «я тебя прощаю», Максим. Слишком много было. Ты не просто не поверил. Ты позволил им травить меня в моём же доме. Ты слышал, как она учит нашу дочь не называть меня мамой, и сделал вид, что ничего не происходит. Ты видел, как они хозяйничают, и прятал голову в песок. Твоё «терпи ради меня» едва не стоило мне всего.
Он слушал, и с каждым её словом его лицо становилось всё более осунувшимся.
—Что мне делать? — спросил он просто, без надрыва. — Скажи.
—Выбор, — сказала Алина, обводя взглядом кухню, их кухню, — всегда был за тобой. И он остаётся за тобой. Или ты с ними, или ты с нами. Но если с нами — то с нами по-настоящему. Не как буфер, не как пассивный наблюдатель. Как муж и отец, который ставит свою жену и ребёнка на первое место. На самое первое. Это значит — чёткие границы. Это значит — никаких визитов «просто так» и «погостить недельку». Это значит, возможно, совместный поход к семейному психологу, чтобы разобраться в этом… во всём этом. И это значит, что моё доверие к тебе сейчас на нуле. Его нужно будет зарабатывать. Долго.
Он кивчал, слушая её не как ультиматум, а как инструкцию по выживанию.
—Я согласен. На всё. Границы. Психолог. Всё. Больше я… я не могу так. Я видел её лицо на записи. Это был незнакомый человек. Злой и расчётливый.
Алина вздохнула. Самая острая часть разговора, казалось, была позади. Но пропасть между ними оставалась, и перекинуть через неё мостик за один вечер было невозможно.
— Хорошо. Значит, попробуем. Но помни — это последний шанс. У меня больше нет сил на осады.
В этот момент из своей комнаты, приоткрыв дверь, выглянула Софийка. Она слышала, как хлопнула входная дверь, и теперь искала глазами бабушку и тётю.
—Мама? А где бабуля?
—Бабуля и тётя Оля уехали к себе домой, солнышко, — мягко сказала Алина.
—Надолго?
—Надолго.
Девочка немного помолчала, осмысливая.
—А… а я тебя могу звать мамой? — тихо, почти шёпотом спросила она, и в её голосе была неуверенность, посеянная чужими словами.
У Алины сжалось сердце. Она встала, подошла к дочери и взяла её на руки, прижав к себе.
—Ты всегда, всегда будешь звать меня мамой. Это самое главное и самое правильное слово. Никто не может это изменить.
Софийка обняла её за шею и крепко прижалась. Максим, наблюдая эту сцену, отвернулся, и Алина увидела, как он смахнул что-то с лица.
Вечером, уложив дочь спать, Алина зашла в гостиную. Максим уже разобрал диван, убрал следы временного лагеря. Он сидел и смотрел в темный экран телефона.
— Я удалил их номера, — сказал он, не глядя на неё. — И заблокировал в мессенджерах. На время. Мне нужно… мне нужно время, чтобы это переварить.
— Я понимаю.
Она подошла к книжной полке, к той самой, где стояла камера. Аккуратно вынула маленький чёрный куб. Провода были спрятаны за книгами.
—Что будешь с ней делать? — спросил Максим.
—Пока — оставлю, — ответила Алина, повертев камеру в руках. — Не включать. Просто… пусть будет. На всякий случай.
Она не сказала это со злорадством или подозрительностью. Скорее, как констатацию факта. Оружие, однажды спасшее её, теперь было частью истории этой войны. И хранить его — было её правом.
Она поставила камеру обратно, но уже не пряча. Пусть видит. Пусть напоминает.
Позже, лёжа в постели в тишине, которая наконец была по-настоящему их тишиной, Алина думала, что мир не стал идеальным. Трещина, прошедшая через их семью, никуда не делась. Доверие было надломлено. Но появилось нечто новое: чистое, выжженное пространство, на котором можно было попытаться строить заново. Не слепую идиллию, а что-то более прочное, с учётом слабостей и с чёткими границами.
Она перевела взгляд на профиль мужа в темноте. Он не спал.
—Макс?
—Да?
—Мы справимся?
Он повернулся к ней, и в полумраке она увидела в его глазах не прежнюю вину, а решимость.
—Другого выхода у меня нет. Я не хочу его искать. Я хочу справиться. С тобой.
Он не обнял её, и она не потянулась к нему. Слишком свежи были раны. Но его рука лежала на подушке рядом с её рукой, и их мизинцы едва соприкасались. Это был не мост, а всего лишь тонкий, хрупкий мостик. Но он был. И этого пока было достаточно.
Алина закрыла глаза. Впервые за много дней её сон не ждали кошмары обвинений и падающих тел. Её ждала просто тишина. Купленная дорогой ценой, но — её тишина. Их тишина.