Копирование текста и его озвучка без разрешения автора запрещены.
«Трепещет за плечами покрывало, вьются откидные рукава, будто крылья белой птицы. Белой и золотой…
Я стою на горном склоне у святилища, овеваемая свежим ветром, и сквозь сияющий камешек, подаренный Тариэлом, смотрю вниз, в долину, где уже идут приготовления к празднику Тушоли. На зелёных лугах Узум-меттиг вот-вот начнётся торжество. В прозрачных гранях заветного хрусталика — травы, будто зелёные волны, небо кажется ломким, всё такое светлое, словно пенистое, как капли на весеннем ветру...
- Сестрица, а можно и мне тоже так посмотреть? — теребит меня за рукава Чегарди. — Ну, хоть разок… — тянет она свою ладошку. — Хочу заглянуть в твой хрусталик!
Наставник резко оборачивается, строго и изумлённо воззрившись на меня в упор… Разве я опять что-то сделала не так?.. О, сейчас ведь моя очередь петь, я чуть не пропустила восход, как же я могла?!
- Ма! Алха-ма!.. [1]
Мягкая янтарная дымка, нежно стелющаяся по склонам, обнимает ущелье. Из-за дальних горных хребтов встаёт солнце, светлым дыханьем едва касаясь вершин и окрашивая в розоватое золото каменные башни внизу. В небесах всё ярче разгорается утро, озаряя горы светом и теплом. Солнечный свет в хрусталике разливается тысячей зелёных слитков, и вся долина кажется увиденной другими глазами, — трава струится золотом, небо синеет ясно, и весь день — как дыхание первой любви…
Долина оживает, наполняясь радостными голосами и звуками барабанов. Там уже просыпаются сёла, и первые петушиные крики разрывают утреннюю тишину, наполняя воздух предчувствием праздника. Над гомоном их слегка млеет хмель весёлого утра. Все знают: сегодня богиня плодородия благословит нашу землю и дома.
- Иди сюда, Мелх-Азни! — подзывает меня наставник. Его голос звучит уверенно и властно, не предполагая возражений. Я спешу к нему, чувствуя, как сердце моё бьётся в такт ритуальным барабанам. Сейчас я прежде всего — ученица жреца, и мне предстоит участвовать в священном ритуале.
Ещё со вчерашнего вечера, накануне праздника, возле святилища уже собрались шестьдесят молодых женщин и девушек в ярких нарядах, украшенных бисером и вышивкой. Они держат в руках цветы и плоды, которые собираются пожертвовать Тушоли, ведь пришли они сюда с целью выведать у богини своё будущее. По народным поверьям, жрец обладает знахарскими способностями и умеет делать предсказания, особенно по снам. Женщины и девушки, пришедшие к святилищу ещё с вечера, обратились к Элгуру с просьбой погадать им.
В центре святилищного двора возвышается огромный камень счастья с круглым сквозным отверстием, посвящённый Нана-Лаьтта [2], — древний алтарь для жертвоприношения, которому издревле поклонялись наши предки. Огромный валун, принесённый, по преданию, с горных вершин руками самой Тушоли, стоит здесь веками. Никто не знает, когда и как появилось в нём сквозное отверстие — идеально круглое, словно вырезанное не человеческими руками. Наставник рассказывал: когда-то давно молния ударила в камень, пронзив его насквозь, но сам он остался невредимым, лишь обретя эту загадочную метку...
В обычные дни это просто камень — серый, молчаливый хранитель времени. В день праздника Тушоли он становится центром всего, порталом между нашим миром и миром богов, проводником благодати и плодородия. Поверхность его покрыта резьбой и таинственными символами, которые, кажется, оживают теперь, в свете восходящего солнца...
Я стою на холме, наблюдая, как первые лучи касаются камня, и он светится изнутри золотистым светом. Странно, но именно сегодня я впервые вижу то, что Элгур называл «дыханием камня» — будто сама Мать-Земля пробуждается от зимнего сна.
Сам наставник стоит у этого природного алтаря и готовится начать церемонию. Он поднимает руки к небу и произносит:
- О великая Тушоли, дарующая жизнь и любовь, прими дары наши и благослови нас присутствием своим!
Женщины начинают выкладывать свои подношения из каши и масла на камень, воспевая древний гимн богине. Голоса их сливаются в гармоничный хор, который словно достигает самих небес. Я ощущаю, как вокруг нас начинает сгущаться особая, мистическая атмосфера... Подойдя ко мне вплотную, Элгур торжественно говорит:
- Мелх-Азни, носительница света Тушоли! Прими этот светоч и начни первый круг вокруг храма!
Почувствовав трепет в груди, я беру факел из рук наставника и начинаю обходить храм по кругу. За мною следует вереница девушек в свежих цветочных венках. Все держат в руках зажжённые свечи и цветущие ветви... Не колеблясь, я веду их за собой. Так каждый год начинается эта праздничная мистерия — с хоровода в два круга по восьми девушек в каждом, все мы хором исполняем песнопение. Мы движемся медленно и торжественно, словно танец соединяет нас с силами природы и древними богами. Я чувствую, как дух праздника проникает в моё тело, наполняя меня силой и счастьем…
Третий круг вокруг святилища мы завершали уже, затаив дыхание – ступали так, словно земля под нашими ногами стала стеклом, что вот-вот треснет от неосторожного шага... Последняя в нашем хороводе, Яхита, дочь гончара Бошту из Комалхи, опустила глаза, когда Элгур, воздев руки к небу, застыл перед огненным ликом восходящего солнца. Пальцы его, выточенные временем, как воды точат песчаник, дрожали мелко, но властно, будто сама судьба струилась в их линиях.
- О Тушоли! — голос наставника звенел, разбиваясь о каменные рёбра скал. — Ты, что проходишь меж каплями дождя, не оставив следов, прими наши молитвы, как мать принимает плачущего ребёнка!
В этот миг, услышав его призыв, все замужние женщины – некоторые с лицами, покрытыми морщинами глубже, чем русла высохших рек, другие – с ещё не угасшим румянцем первых лет замужества, третьи – с почерневшими от горя очами вдовства – сразу развязали свои узелки. На свет появились приношения: молоко в маленьких деревянных чашках, хлеб, замешанный на первом весеннем дожде, овечья шерсть, вычесанная в ночь новолуния, фигурки из теста, напоминающие младенцев...
Молодые вдовы с глазами, полными того тоскливого одиночества, что остаётся после смерти любимого, расстелили на земле платки. На них высыпали красную фасоль – символ крови, не давшей продолжения роду; каждая из джиеруо, опустившись на колени, принялась шептать имена своих будущих детей, нанизывая их, как бусины, на нить молитвы, воссылаемой к Тушоли... Среди них заметила я и Ловдзаби-Мельницу, как никогда серьёзную.
Ровно шестьдесят паломниц – по числу лунных циклов за пять лет женской молодости – оседлали коней. Вспомнилось вдруг войско отца, – шестьдесят всадников, выезжавших на рассвете из крепких ворот Цайн-Пхьеды. Золотистая пыль под копытами коней, поскрипывание кожаных сёдел, блеск бронзовых шлемов и булатных клинков, так же описывавших круги в рассветном воздухе... В детстве, проснувшись от топота их копыт, я бежала к окну, чтобы махать вслед конникам... А теперь участвую вместе с женским воинством в священном хороводе!
Женщины пускают лошадей галопом вокруг камня счастья. Голоса их сливаются в древний гимн, в котором смешались и радость рождения, и боль утраты, и надежда зачатия:
- Тушоли-нан, Тушоли-нан,
Молоко твоё — ручьями пролей,
Чрево твоё — пшеницей полно,
Благослови, Тушоли-нан!
Когда затихает последний звук гимна, женщины спешиваются. Наступает время самого главного таинства. Я, как будущая жрица, должна пройти первой и особым образом — с пением священного гимна. Сердце моё колотится, когда я приближаюсь к камню. Я чувствую тяжесть взглядов — все наблюдают за мной, все ждут, как я исполню обряд...
Я запеваю, как учил меня наставник — вначале тихо, едва слышно. Древние слова стекают с моих губ, словно мёд с сот, и с каждым словом я чувствую, как что-то внутри меня раскрывается, будто цветок под лучами солнца...
Делаю глубокий вдох и шагаю в отверстие... Внутри прохладно и темно, но не страшно. Скорее, это тьма утробы — защищающая, обволакивающая, дающая силу... Я продолжаю петь, и мой голос, отражаясь от стен каменного коридора, возвращается ко мне многократно усиленным, словно мне подпевает сам камень...
Несколько шагов — и я выхожу, с другой стороны, в яркий солнечный свет. В этот момент песня достигает своей кульминации, и последняя нота взлетает высоко к небу, словно птица, выпущенная из клетки... Я чувствую себя обновлённой, словно только что родилась заново. Каждый лоскуток моего тела поёт от радости и полноты жизни.
Самая старая женщина в округе, глухая Сатоха – та, что уж и не помнит, сколько зим пережила – подходит ко мне с улыбкой, обозначившей сеткой морщин всё её лицо, и проводит рукой, смоченной в мёде и молоке, по моему лбу:
- Тушоли благословляет тебя, — шепчет она, наклоняясь к моему уху. — Она видит в тебе свою дочь. Но помни, что пути её не всегда просты, и благословения её иногда приходят в облике испытаний.
Я не совсем понимаю, что она имеет в виду, но чувствую, как по спине пробегает холодок. В её словах словно есть нечто пророческое, что касается не только этого дня, но и всех дней, которые ждут меня впереди...
Следом за мной двинулся тем же путём и народ. По обычаю, через отверстие должны пройти все — от младенцев до глубоких стариков. Это обряд очищения и благословения, дарующий здоровье и защиту на весь год всем, кто соберётся у священного камня на празднике в честь вечно юной и вечно древней богини.
Первыми идут беременные женщины — их проводят особенно бережно, ведь они несут в себе новую жизнь, которой покровительствовала Тушоли. В числе последних незаметно проскальзывает Моша… а следом за нею и нана: обе — в своих лучших одеждах, украшенных серебряными монетами и бусами... О, вот как, оказывается! Я же до сих пор и не догадывалась... За ними следуют матери с младенцами, затем девушки и юноши, мужчины и женщины, и в последнюю очередь — старики и старухи.
Я видела, как подходила к камню Хасса, крепко держа за руку Марху. По пояс окутанная шалью Марха тоже склонила голову перед камнем в знак уважения к древним силам.
Сколько же людей пришло в тот день к камню Нана-Лаьтта! И каждый выходил оттуда изменившимся — словно часть тяжести, которую они несли в сердце, остаётся там, внутри каменного кольца...
С трепетом и осторожностью, будто совершая святотатство, одобренное, однако, самими богами, женщины принимаются отбивать маленькие сколы от камня счастья. Каждый удар сопровождается заклинанием — негромким, но таким древним, что, кажется, травы склоняются вокруг них, вслушиваясь в слова.
Землю вокруг святилища, пропитанную божественной силой, женщины собирали с такой же тщательностью, как собирают драгоценные камни. Я видела, как паломницы, пришедшие из дальних аулов, зашивали щепотку этой земли в крохотные ладанки, сшитые из ткани первого платья их матерей. К ладанкам добавлялись крошечные каменные осколки — частицы камня счастья. Эти обереги потом носили на шее под одеждой, там, где бьётся сердце, — как немое моление о плодородии чрева.
Я, как и все, провела рукой по гладкой поверхности камня, чувствуя его древнюю мощь. Камень был тёплым, когда я коснулась его рукой. Я почувствовала под пальцами его шероховатую поверхность, испещрённую тысячами мельчайших впадин и выступов — следы времени, следы всех рук, которые касались его до меня... На мгновение мне показалось, что я ощущаю все эти прикосновения — от самых древних до вчерашних, словно камень хранил в себе память о каждом.
- Пусть благодатная сила земли поможет нам, — произношу я.
Хотя это же не моя — чужая благодать, как принимать её жрице, обречённой Тамашу-ерде?.. Я, кхена йо1 [3], веду в хороводе других, освещаю путь им священным факелом, а сама прохожу мимо благодати, на которую не имею права, прикасаюсь к ней исподтишка, будто к чужому, краденому гребню... Дикая Веточка! Аккха-Г1а [4]! Беркат доцу йо1!
Старая Сатоха учит молодых женщин, как правильно соскабливать песок с поверхности камня:
- Щепоткой бери, не жадничай, — говорит она, показывая скрюченными пальцами. — Потом дома смешаешь с парным молоком и на рассвете третьего дня после новолуния выпьешь натощак! А муж твой пусть в тот день не охотится и оружия не точит.
Бездетные женщины подходили к камню последними. В движениях их было столько безнадёжной решимости, что сердце сжималось от сострадания. Оглядываясь по сторонам, будто нарушали запрет, они, получив одобрительный кивок старой Сатохи, приподнимали свои одежды и прижимались обнажённой грудью и животом к холодной поверхности камня. Некоторые из них плакали беззвучно, другие шептали имена – те, которыми хотели бы назвать своих будущих детей.
- Тушоли, дай нам благодати своей! — по очереди шептала то одна, то другая из женщин, касаясь камня. — Сделай так, чтобы неродившие родили детей, а родившихся оставь в живых! Пошли нам обильный урожай, дождь масляный, солнце целебное!
Остальные подхватывали за нею, называя Тушоли «божьей дочерью» и «золотой богиней»:
- Делан йо1 [5] Тушоли, просим мы у тебя, а ты проси у Дела, — говорили они.
- Ва, золотая богиня, став благодатной, солнце принеси нам; став изобильной, дождь принеси нам, богатый урожай принеси нам, полную осень принеси нам, то, что ты нам дала, — сохрани, а то, чего ещё не дала, — дай! — многоголосым хором звучали их молитвы.
- Скорее, Мелх-Азни, — вдруг окликнула меня Хевла, жена столяра Дики, — помоги нам с венками!
Я присоединилась к женщинам, которые плели венки из первых весенних цветов — лазоревых, жёлтых, белых — чтобы украсить ими скот перед прохождением через камень. Цветы эти были собраны затемно, до рассвета, когда на них ещё лежала роса, считавшаяся слезами Тушоли...
Со святилищной горы было издалека видно, как пастухи готовят стада к обряду. Каждое животное — от могучего буйвола до маленького ягнёнка, родившегося всего неделю назад — тоже должно было сегодня пройти через отверстие в камне, чтобы получить благословение Тушоли. Скот был вычищен и даже украшен лентами и колокольчиками. Пастухи переговаривались с серьёзными лицами, выстраивая определённый порядок прохождения: сначала коровы с телятами, затем овцы с ягнятами, потом остальной скот...
Когда последний человек прошёл через камень, наступила очередь животных. Наставник вышел на середину святилищного двора. Лицо его, обрамлённое седой бородой, было строгим и торжественным:
- В этом году начнём с белого бычка, — сказал он. — Он пойдёт первым, чтобы открыть путь остальным.
Я взглянула на трёхлетнего бычка, на которого указал Элгур — молодого, чистого, с глазами, полными спокойной силы. Белоснежный, без единого пятнышка, он казался воплощением самой жизни, неиспорченной, обещающей продолжение рода. Его привели ещё вчера из Меши — самого отдалённого села, как особый дар богине. Рога его были украшены полосой белого полотна — символом чистоты и святости.
Солнце поднималось выше, и тень от камня начала сокращаться. Наставник поднял руки к небу и запел древний гимн — протяжный, глубокий, на языке жрецов, который кроме него был понятен здесь лишь мне. Это была песнь о сотворении мира, о том, как Дел создал землю и горы, как поселил на них людей и животных, как дал им Тушоли — покровительницу всего живого...
И вот настал миг: тень от камня сократилась, стала равна его основанию. Жрец кивнул, и пастухи подвели белого бычка к камню. Животное, казалось, тоже понимало важность момента — оно не сопротивлялось, лишь тихо фыркало, глядя на тёмное отверстие в камне...
Первый пастух, Цинто, взял бычка за недоуздок и повёл его вокруг камня — три раза по солнцу, как требовал обычай. Затем они встали перед отверстием…
Вся поляна замерла в ожидании. Даже птицы, казалось, притихли на деревьях, наблюдая за священнодействием.
- О Тушоли, великая мать всего живого, — произнёс жрец, подняв руки к небу, — прими скот наш под свою защиту, даруй ему здоровье и плодовитость, сохрани от болезней и хищников, умножь число его, как звёзды на небе, как песок на берегу реки!
После этих слов Цинто мягко подтолкнул бычка к отверстию. Животное само, без принуждения, двинулось вперёд. На мгновение оно замерло, вставив голову в круглый проём, а затем уверенно двинулось дальше. Когда его белое тело целиком скрылось в отверстии, словно растворившись в нём, по толпе пронёсся громкий вздох. Даже я, видевшая этот обряд много раз, каждый год не переставала изумляться тому, как такое крупное животное проходит через отверстие, которое на вид кажется слишком малым.
Когда бычок вышел с другой стороны камня, там ждала его Сатоха, державшая в руках чашу с мёдом и молоком. Она провела рукой по лбу животного, оставляя на нём сладкую метку — знак благословения Тушоли.
Считалось, что если первое животное прошло успешно, значит, и остальные пройдут так же. За бычком последовали коровы с телятами, овцы, козы — весь скот, которым владели окрестные сёла. Процессия животных, движущихся через камень, казалась бесконечной… Иногда некоторые упирались, не желая идти в тёмное отверстие, и тогда пастухам приходилось проявлять терпение и настойчивость. Я заметила, что животные, которые прошли через камень, словно преображались — их движения становились более плавными, глаза — более ясными.
Толпа начинала редеть. Наставник уже готовился завершить обряд, когда вдруг снизу, от подножия горы послышался странный шум — детские голоса, перемежающиеся с каким-то сдавленным блеянием, не похожим ни на овечье, ни на козье...
Я повернула голову и увидела зрелище, заставившее меня замереть от удивления. К святилищу поднималась, пожалуй, самая необычная процессия, какую только можно было представить в этот священный день!
Впереди, гордо задрав подбородок, словно царица среди своих подданных, шагала Дахка, вдова пастуха Устага, сгинувшего несколько лет назад, — бедолага, скорее всего, погиб в неравной схватке с напавшими на княжеских овец волками. Женщина была малорослой, хилой и похожей на полевую мышь, случайно забежавшую на людской праздник. Выцветшая её одежда, латанная-перелатанная множество раз, бесформенными лохмотьями висела на худом теле. Но шла она так, словно была одета в лучшие шелка и бархат, а не в жалкие обноски.
За Дахкой следовал целый выводок её детей, — сколько именно, трудно было сосчитать, потому что они постоянно двигались, перепрыгивая с места на место, точно стайка непоседливых воробьёв. Старшим был среди них Мима — тот нескладный юноша с добрыми глазами и застенчивой улыбкой, что безнадёжно вздыхал по моей горделивой сестре. Я знала его с детства – он пас княжеские стада на южных склонах, там, где трава гуще и слаще всего... За ним шествовали многочисленные мальчики и девочки разных возрастов, столь же щуплые и бедно одетые, как их мать, но с той же необъяснимой гордостью во взгляде.
Но всеобщее внимание привлекло вовсе не это. Всех присутствующих заставило застыть в изумлении то, что следовало за Дахкой на верёвке! А это была белая самка горного тура — чудесное, величественное животное с изогнутыми рогами и длинной шелковистой шерстью, сиявшей в лучах восходящего солнца так, словно была соткана из чистого серебра...
- Что же это такое? Откуда у неё эта туриха? — прошелестели удивлённые голоса.
Туры обитают на самых недоступных вершинах. Увидеть их можно лишь издали, а поймать — почти невозможно. Опытные охотники считают удачей, если им удаётся подстрелить такое животное. А тут — совсем ручная самка тура, идущая на верёвке за полунищей вдовой!
Дахка, казалось, упивалась произведённым эффектом. Она шла медленно, намеренно растягивая каждый шаг, давая возможность всем рассмотреть её дивную спутницу. Туриха же не выказывала никакого беспокойства — вышагивала плавно, с природной грацией, присущей этим горным созданиям, лишь изредка поворачивая изящную голову, чтобы оглядеть собравшихся людей глубокими, почти человеческими глазами.
Наставник первым вышел из оцепенения и шагнул навстречу необычной процессии:
- Дахка, дочь Хазга, — произнёс торжественно он, — выходит, ты тоже пришла провести свой скот через камень счастья?
Женщина остановилась перед ним, всё ещё высоко держа голову. Несмотря на жалкий вид, было в ней в тот момент некое особое достоинство, которого нельзя было не заметить.
- Да, почтенный Элгур, — ответила она звонким голосом, неожиданно молодым для её изнурённого заботами и тяготами лица. — Я привела самое ценное, что есть в моём хозяйстве, чтобы получить благословение Тушоли!
- Откуда у тебя это животное? — спросил жрец, с благоговением взирая на белоснежную туриху. — Как оно оказалось в твоём владении?
По толпе пробежал шорох. Все знали, что семья Дахки жила в крайней бедности. После исчезновения мужа она с трудом поддерживала своё маленькое хозяйство — несколько кур, два козлёнка да клочок земли, на котором едва можно было вырастить достаточно кукурузы, чтобы прокормить всех детей. Откуда бы взяться такому сокровищу у неё?!
Дахка обвела взглядом собравшихся, наслаждаясь моментом, а затем заговорила так громко, чтобы все могли слышать:
- Недавно, на закате, когда я собирала хворост на склоне за домом, эта красавица вышла из леса и сама вошла в наш двор! А потом... — тут Дахка сделала паузу, усиливая драматический эффект, — всю ночь она пролежала под вишней, не пытаясь убежать. Теперь моя дочь кормит её с рук, и она позволяет ей гладить себя, и ходит за нею целый день по двору, как собака.
- Чудо! — выдохнул кто-то в толпе. — Это от самой Тушоли знак!
- Ну да, — подхватила Дахка, и глаза её загорелись. — Я тоже так подумала. Ведь сегодня как раз праздник богини, значит, она сама и послала нам этот дар! И теперь я привела эту шоьнарг [6], чтобы и она прошла через священный камень и получила благословение.
Элгур выглядел впечатлённым. Он внимательно осмотрел туриху, прикоснулся к её шелковистой шерсти, заглянул в глаза, проверил зубы... Животное спокойно позволило ему проделать всё это, не проявляя ни страха, ни злобы.
- Воистину, это знак свыше, — наконец произнёс жрец. — Тушоли благоволит тебе, Дахка, дочь Хазга! Проведи же своё достояние через камень счастья, и да благословит богиня дом твой и детей твоих.
Дахка кивнула с таким видом, словно ничего иного и не ожидала. Она повела туриху к камню, и животное послушно последовало за нею, легко ступая, будто танцуя… Когда они обошли камень по солнцу трижды, Дахка остановилась перед отверстием.
- Иди, милая, — ласково сказала она турихе, чуть потянув за верёвку. — Получи благословение богини, которая послала тебя мне!
И туриха, словно понимая человеческую речь, плавно двинулась вперёд. Её рога, казалось, вот-вот застрянут в каменном отверстии, но, к общему удивлению, идеально вошли в проём, не задев краёв. Не замедляя шага, животное прошло сквозь камень, и без труда выбралось с другой стороны, где встречала его старая Сатоха с чашей мёда и молока.
Когда солнечный луч, проникший сквозь отверстие в камне, коснулся влажного от мёда лба турихи, произошло нечто. Тело животного вспыхнуло в лучах таким ярким серебряным светом, что на мгновение представилось, будто луна среди бела дня спустилась на землю.
Шерсть турихи засияла, словно покрытая тысячами крошечных звёзд, и изменилась на глазах — на белоснежном фоне теперь проступали серебристые клинописные узоры, древние, забытые письмена… Возможно, то было лишь игрой света, но мне показалось, что в тот миг даже воздух вокруг стал другим — густым, насыщенным, полным невидимой силы.
По толпе пронёсся вздох изумления и благоговения.
- Смотрите! — воскликнул кто-то из толпы. — Камень принял её! Тушоли её благословила!
Даже я, привыкшая к странным явлениям, которые иногда случались во время праздника Тушоли, никогда не видела ничего подобного! Наставник подошёл к турихе и долго рассматривал узоры на её шерсти, вчитываясь в невидимое послание и беззвучно шевеля губами.
- Сама Тушоли говорит с нами, — наконец произнёс он, повернувшись к собравшимся. — Она благословила дом Дахки особым благословением. Отныне удача и достаток не покинут её порог!
Дахка стояла, прямая и гордая, и слёзы счастья катились по её измождённому лицу. Дети её окружили туриху, с благоговением касаясь её преображённой шерсти...
- Она же останется с нами, нан?! — тревожно вопросила Кемси, с надеждой глядя на мать.
- Не мне судить об этом, дочка, — ответила Дахка, вытирая глаза рукавом своего выцветшего платья. — Тушоли послала её нам, ей и решать её судьбу.
Как бы в ответ на эти слова, туриха тут же подошла к Миме и прислонилась головой к его верёвочному поясу, словно избрав его своим особым хранителем... Юноша замер, не веря своему счастью, а потом осторожно, с нежностью обнял шею животного.
- Смотрите все! — горячо воскликнула Чегарди, стоявшая рядом со мной. — Туриха отметила Миму! Ему суждено стать непростым человеком!
И в словах девочки ощущалось нечто пророческое, что заставило меня вспомнить свой недавний сон с белой голубкой. Что, если и судьба тихого, застенчивого Мимы тоже начнёт теперь разворачиваться, — как река, обретшая новое русло?..
Я смотрела, как семейство Дахки, окружённое почтительно расступившейся толпой, уходит из святилищного двора, ведя за собой чудесную туриху. Теперь они шли иначе — не сгорбившись под тяжестью нищеты и безысходности, а с высоко поднятыми головами, будто заново обретшие своё место в мире.
- Сегодня Тушоли напомнила нам, что милость её может коснуться каждого, — тихо произнёс наставник, оказавшийся рядом со мной. — Даже самого малого и незаметного. Не забудь об этом, Мелх-Азни, когда станешь жрицей!
Я кивнула, чувствуя, как слова его находят отклик в моей душе. Да, боги видят всех — и богатых, и бедных, и сильных, и слабых. И благословение часто приходит туда, где его меньше всего ожидают...
Лицо наставника светилось удовлетворением — обряд прошёл без помех, все знамения были благоприятными.
- Тушоли услышала нас, — провозгласил он. — Она благословляет скот ваш и детей. Пусть будет плодородным год, пусть множатся стада, пусть дети растут здоровыми и сильными!
А я всё думала: что же за испытания ждут меня впереди? Какие дороги откроет передо мной Тушоли? И хватит ли мне сил пройти их с достоинством, как подобает будущей жрице?
Ответов на эти вопросы не было, лишь камень счастья молчаливо возвышался на своём месте — древний, мудрый, неподвластный времени свидетель человеческих радостей и горестей. И я чувствовала, что, когда придёт время, и я найду свой путь — так же, как находили его все те, кто проходил сквозь это каменное кольцо до меня...
За пределами же священного круга, у самого подножия храмовой горы, стояли мужчины – почтительно и безмолвно. Им, покрытым боевыми шрамами, с их грубой силой, путь к святилищу Тушоли в эти часы был запрещён так же строго, как запрещено младенцу касаться отцовского кинжала. Они смотрели вдаль, на горизонт, словно охраняя покой обряда, и ни один не осмеливался поднять взор на происходившее там, наверху, таинство. В тот миг мир разделялся на две половины – женскую, полную древних тайн и надежд, и мужскую, полную терпеливого ожидания. И лишь богиня Тушоли, незримо присутствовавшая среди них, знала, чьи мольбы будут услышаны в этом году, а чьи останутся лишь эхом на каменных склонах...
Внезапно из дверей святилища замерцал слабый серебристый свет. Толпа замерла в ожидании, а Элгур воскликнул:
- Тушоли приняла ваши дары! Она обещает вам обильный урожай и счастливое будущее!
Роса дрожала на белых камнях святилища, и голоса умолкли, когда наставник поднял руку. Солнце, начавшее подниматься над горизонтом, окрасило его седую голову золотом, тени от сосен священной рощи узорами легли на его плечи. В тишине раздался его голос — словно бы сам камень счастья заговорил:
- Слушайте меня, дети гор и долин! Перед началом праздника откройте уши свои не для моих речей, но для голоса древности, для шёпота самого Дела! Ибо в начале всех начал стоит он — Дел, единый, всевидящий! Как мысль предшествует слову, как зерно — колосу, так Дел предшествует всему сотворённому!
Элгур повернулся к востоку, где горные хребты окрашивались светом, и продолжил, голос его звучал теперь глубже:
- Взгляните на эту землю под нашими ногами — крепкую, как клятвы отцов! На солнце, что восходит, как надежда в сердце младенца! На звёзды, что отступают перед рассветом, как страхи перед истиной! Всё это — творение Дела, всё это — след бесконечной его мудрости! Своими невидимыми руками поднял он горы из глубин земных. Дыханием его проложены реки, от взгляда его зажглись светила в небе!
Жрец сделал паузу, затем медленно опустился на одно колено и коснулся ладонью жертвенного камня:
- Человек, зверь и дерево, ястреб в небе и змея под камнем — всё дышит по воле Дела, всё движется по его замыслу. Он установил порядок нашей жизни, как устанавливают опоры в доме: крепко, нерушимо! Он расположил времена года, как искусный ткач располагает нити на станке своём, чтобы каждая была на месте!
Ветер пронёсся над толпой, и голос Элгура поднялся вместе с ним:
- Но знайте, дети тейпов наших! Хотя Делу подвластны все боги, как старшему — младшие, как хозяину — слуги, не каждый может приблизиться к его величию! Даже грозный бог грома Сел, даже владыка загробных подземелий Эл-да, — все склоняют голову перед Создателем! Но лишь одна в мире нашем наделена властью говорить с Делом за нас — благословенная Тушоли, хранительница жизни, заступница рожениц!
Элгур поднял над головой кувшин и выплеснул часть молока из него на землю:
- Видите эту белую влагу? Как она питает землю, так милость Тушоли питает мир наш! От улыбки её зеленеют долины, от ласки её множатся на горных склонах стада! В руках её — колыбель каждого ребёнка, во взгляде её — обещание урожая! Когда Тушоли к нам благосклонна, колосья гнутся от тяжести зерна, а женщины рождают сильных сыновей и дочерей!
Он обвёл глазами собравшихся и продолжил тише, сокровеннее:
- Потому сегодня, в её священный день, мы приносим ей лучшее из того, что имеем. Потому поём мы для неё песни, которые будут услышаны в верхнем мире. Потому просим её быть нашим голосом перед Делом — нести ему наши молитвы, наши слёзы, наши благодарения. Ибо через Тушоли Дел смотрит на нас, через неё он благословляет нас продолжением рода и изобилием в домах!
Элгур воздел руки к небу, и солнечные лучи протянулись между его пальцами, создавая причудливые узоры света:
- Так восславим же Дела, владыку вселенной, и Тушоли, милостивую заступницу нашу! Пусть молитвы наши взойдут выше горных вершин! Пусть сердца наши будут чисты, как родниковая вода! Пусть вера наша будет крепка, как скалы этих гор! И тогда мы будем жить под благословением, и дети наши будут знать изобилие, и внуки наши унаследуют мир, устроенный по замыслу Дела!
Слова наставника обрушились на долину, словно водопад на пустую чашу — звенящим напором и духовной чистотой. Голоса людей влились в его речь, точно малые притоки в большую реку, — и вот уже общая молитва поднялась к небесам мощным потоком, сметающим преграды между землёй и верхним миром.
Внезапно словно ветер пробежал по толпе — от человека к человеку, от сердца к сердцу. Кто-то поднял руку, указывая на кровлю святилища, и радостные крики вспыхнули ярче сухого хвороста в костре. Там, под стрехой, сплетённой из желтоватого камыша, важно и независимо восседал пестропёрый удод, покачивая хохолком — сам точно жрец, надевший праздничный головной убор.
- Тушоли благословляет нас! Глашатай богини прибыл! — прокатилось по толпе.
Я заметила, как просветлели лица стариков, как морщины их, глубокие борозды памяти, разгладились в улыбке. Ведь удод — не простая птица, он — вестник самой Тушоли, её живое слово, посланное в горы Мелхисты. Каждый год в свой месяц, когда снега отступают к ледникам и первая зелень ранит глаз своей яркостью, богиня посылает эту птицу, чтобы возвестить о пробуждении земли и благословить руки землепашцев.
Я вспомнила, как в последние недели все с тревогой и надеждой вглядывались в небеса, ожидая прилёта священной птицы. Старики качали головами, шепча: «Не прилетел ещё удод — значит, пахать не время». И вот сегодня, в день великого праздника, богиня явила свою милость — под крышей её дома сидел удод, словно давая разрешение начать весенний праздник возрождения природы.
Ещё за несколько дней до праздника сельчане собирались, чтобы последний раз проверить приготовления. Мужчины, забыв про усталость и споры о межах, вместе укрепляли ограду святилища, выкладывая её серым известняком, добытым в верхних расщелинах. Женщины расчищали тропу, ведущую к храму, выдёргивая сорные травы и разбрасывая свежий песок. Старейшины же, сидя в кругу, пересчитывали монеты из общинной казны — те, что предназначались для странников, приходящих издалека. Ведь каждый путник в этот день считался гостем не только жреца, но и самой богини.
Теперь, когда все мы поднимались по тропе к святилищу, мужчины неизменно обнажали головы, снимая папахи задолго до того, как ступали во двор святилища. Благоговение читалось в их сдержанных движениях, в том, как они опускали глаза, проходя через украшенные резьбой воротца.
Внутри же, за занавесью из белой ткани, расшитой узорами, хранилась душа святилища — серебряная статуя богини, отлитая ещё во времена наших прадедов. Лицо её, говорили, было настолько прекрасно, что долго смотреть на него не мог никто, кроме лишь жрецов Дайн-Кхиела. Рядом с нею покоились бронзовые чучела голубей — птиц, в чьих крыльях, по преданию, звучала музыка небесных владений Тушоли.
В потолочные балки святилища были воткнуты реликвии — белые хоругви прежних служителей богини, уже сошедших в нижний мир. На вершине каждого жреческого знамени красовалась искусно выкованная баранья голова — символ жертвенности и изобилия, а к трезубому навершию из посеребрённого железа были подвешены по три медных колокольчика. Они мелодично звенели при малейшем движении воздуха, своим звоном при переносе знамени возвещая общине о предстоящих праздничных торжествах.
Среди сокровищ святилища была также бронзовая курильница, отлитая в форме орла с распростёртыми крыльями — когда в неё бросали священные травы, дым поднимался к небу, словно птица сама возносилась к трону Тушоли. Неподалёку стояло и бронзовое изображение оленя с рогами, необычно закрученными в спираль, и маленьким колечком для колокольчика, прикреплённым к оленьей спине. Эти двое — орёл и олень — были тотемами-покровителями тейпов князя Олхудзура и первой его жены, благородной и прелестной Бетты, чьи глаза до сих пор смотрели на мир с лиц её детей...
Все эти сокровища, хранимые веками, дополнялись предметами, необходимыми для священных ритуалов. Деревянные ковши, выдолбленные из цельных кусков горного дуба, тёмные от времени и от крепкой араки, принимали в свои бока напиток для возлияний. Широкие чаши для пива, по краям украшенные резьбой, напоминали о щедрости земли. Деревянные кубки, высокие, словно папахи старейшин, ждали своего часа в прямоугольных нишах.
Во глубине святилища громоздились огромные котлы, собранные из тонко выкованных листов меди, скреплённых так искусно, что они казались цельнолитыми. В самый большой из них свободно помещалась целая туша быка — жертвы, приносимой в особо важные дни. Рядом лежали скрученные из железных прутьев кованые вилки с двумя или тремя зубьями, потемневшие от времени и огня.
Особые столики — низкие, четырёхугольные, на трёх крепких ножках — служили для сбора жертвенной крови. По краям их шли невысокие борта, а в одном из углов зияло отверстие, через которое священная жидкость стекала прямо в землю, питая её силой жертвы.
В восточном углу святилища — там, где первый луч солнца касался камня пола — паломники складывали свои приношения. Жители соседних долин и отдалённых ущелий несли богине-матери честные плоды рук своих: кто резной деревянный кубок для пива, сработанный долгими зимними вечерами, кто — добытые на охоте оленьи рога, кто — смоляные свечи, пахнущие горным лесом, кто — восковые, хранящие аромат летних цветов, заранее заказанные у вечно хмурого пасечника Дзугу. Наставник освящал эти приношения, а свечи зажигал и ставил в нишах святилища...... В этих простых дарах заключались все надежды и чаяния народа, все мольбы его о защите и благоволении.
И, глядя на этих людей — на их обветренные лица, на их мозолистые руки, на их глаза, в которых отражалось пламя священных свечей, — я вдруг подумала: не храм делает место святым, но вера, что живёт в сердцах приходящих. И потому удод, свивший гнездо под крышей святилища, был не просто птицей, но знаком того, что Тушоли до сих пор слышит молитвы детей своих!
Из глубины храма Элгур вынес статую Тушоли... Она была небольшой, величиною с новорождённого ребёнка, в маске, сделанной из тонкого железного листа. Рта на маске не было, нос и брови были выпуклыми, причём брови были разделены поперечными полосами, а на лбу, выше переносицы, виднелся выпуклый овал с изображением морды пантеры.
Фигурка богини засияла в свете праздничных костров, вызывая трепет и благоговение у собравшихся, и все молящиеся по очереди дотронулись до неё, смиренно опустив глаза. Толпа склонялась в молчании, никто не смел взглянуть в лицо богине. Простым смертным было воспрещено лицезреть Тушоли, даже нечаянный взгляд на её лик считался святотатством. Право на это имели лишь мы с наставником... Слышно было, как шумит в ветвях священных сосен ветер, словно бы сам Дел шептал своё одобрение речам жреца.
Наставник, величественный в своём белом одеянии, держал в одной руке длинный тисовый посох, древко которого было сплошь испещрено зарубками и надрезами — отметками о жертвоприношениях прошлых лет. В другой руке он держал чашу с ритуальным пивом. Подняв руки к небу и обратившись лицом к востоку, в сторону святилища Тушоли, он начал читать молитву громким речитативом:
- О, Тушоли, мать людей, идущая от Дела! — голос его звучал уверенно и торжественно. - У всего, что дышит на земле, плод зависит от тебя: больше и обильнее плодов дай нам!
Толпа притихла, мужчины внизу поспешно сняли папахи, и вся округа застыла в ожидании. Наставник благодарил Дела и Циу за заступничество, за солнце мирное, под которым живут мелхистинцы, и за многое другое, что волновало жителей села. После каждого благодарения или просьбы главы семейств хором вторили ему, их голоса сливались в единый мощный отклик.
- Благослови нас, Тушоли! — восклицали они, словно единым дыханием. — Будь благосклонной, как и прежде, к жителям наших сёл!
Наставник закончил молитву, толпа взорвалась радостными криками. и, конечно же, дальше должно было последовать жертвоприношение, которое должно было завершить этот священный день и укрепить связь жителей с богами и предками. Когда жрец умолк, — Берти, молодой парень, стоявший в ожидании у подножия горы, по знаку Элгура побежал в долину, криком оповещая собравшихся: «Время приносить жертву!» Это был сигнал к началу торжественного шествия.
Услышав возглас глашатая, жители всех селений, кто только мог самостоятельно передвигаться, собрались в долине Узум-меттиг. Каждая семья выстраивалась в строгом порядке: впереди стояли главы семейств, за ними взрослые мужчины, далее мальчики-подростки, и в самом конце женщины с детьми. Торжественно подвели жертвенного белого бычка, вскормленного специально в честь любимой богини и первым прошедшего сегодня через камень…
Голос наставника мерно чеканит ритуальную формулу жертвоприношения:
- Голова твоя да достигнет рук твоего отца, время твоё да достигнет рук твоей матери, душа твоя да достигнет…
И, когда лезвие ножа касается шеи бычка — внутри меня опять на миг гибнет и пахнет полынью что-то детское, чистое, а жестокий шорох времени воскрешает первые уроки Элгура: жертва во имя любви, исцеления, во имя чьей-то жизни — всегда неизбежна!
От всякого жертвователя на праздник жрецу полагаются: бокал араки, треть хлеба, четыре лепёшки, куски мяса от ляжки, спины и головы, а также две печени и одно сердце, — по ним вечером наставник будет давать предсказания всем желающим.
У каждого, идущего на праздник, в руках была веточка, которую он должен был бросить к стене святилища в жертву богине. Постепенно у стен выросла огромная куча этих веточек… Я тоже бросила свою веточку, сама при этом чувствуя себя ещё очередной жертвой, подкинутой к ногам небожителей.
«Аккха-Г1а!» — снова горько подумала я, ощутив неизбежность своей судьбы...
Элгур обратился к народу:
- Теперь, когда мы завершили священные обряды, я приглашаю всех вас спуститься в долину и продолжить торжество. Как велит нам Делан юхь [7] Тушоли, пусть будет день этот наполнен весельем!
Толпа разразилась радостными возгласами: начиналась вторая часть праздника — игры, танцы, песни, которые должны были продолжаться три дня подряд! Женщины обнялись и воздели руки к небу, славя богиню. Приблизившиеся музыканты заиграли на инструментах. Нас окружила мелодия, полная энергии и жизни. Словно дети, лишённые всех забот, мы снова начали танцевать, смеясь и кружась, как вихрь.»
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Как говорят на Кавказе старожилы, прежде вайнахи называли солнце – «ма», а слово «алха» означало «только».
[2] Нана-Лаьтта (чеч.) — Мать-Земля (одно из имён богини Тушоли)
[3] кхена йо1 (чеч.) – девушка земли, пригожая, чистая, ничем не запятнанная
[4] Аккха-Г1а (чеч.) - «Дикая Веточка» (прозвище героини)
[5] Делан йо1 (чеч.) — «божья дочь»
[6] шоьнарг (чеч.) – самка тура
[7] Делан юхь (чеч.) — «божий лик»
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА:
https://dzen.ru/a/aOaAa_euZU019Zlt
НАЧАЛО ПОВЕСТИ:
https://dzen.ru/a/YvGpJtbzuHm6BuNv
ПРОДОЛЖЕНИЕ:
https://dzen.ru/a/aTWakoKZTFebBotX