Тишина в маминой квартире была густой и тяжёлой, как ватное одеяло. Она впитывала все звуки: скрип половицы, бормотание телевизора у соседей, редкие гудки машин с улицы. Мы сидели на кухне, которую мама так любила, трое — будто островки в океане пустоты. Я, Наташа, протирала пальцем кольцо от чая на столе, снова и снова. Напротив мой брат, Сергей, что-то напряжённо чеканил в телефоне, его бровь подёргивалась. Людмила, старшая, сидела во главе стола, на мамином месте. Её руки лежали перед собой ровно, одна на другой, будто она председательствовала на важном собрании.
В воздухе висел запах ладана, принесённый с кладбища, и сладковатый, приторный аромат завядших гвоздик в банке у иконы. Пир, который заказали «на помин», стоял нетронутый. Холодела курица, слипалась картошка.
— Надо решить, — голос Людмилы прозвучал резко, разрезая тишину. Она не смотрела ни на кого, её взгляд был прикован к маминой занавеске с выцветшими розами. — Квартиру. Рынок сейчас не ахти, но жильё в этом районе всё равно берут. Делим на троих, как и положено.
Сергей оторвался от экрана, тяжело вздохнул.
—Делим, не делим… Я вот думаю, а не сдать ли её сначала? Аренда сейчас дорогая. Деньги капали бы исправно. А там, глядишь, и рынок подрастёт.
—Чтобы потом друг на друга в суды подавать из-за каждого треснувшего тазика? — я не сдержалась. Усталость давила на виски. — Продать и забыть. Как мама и хотела.
Людмила медленно перевела на меня взгляд. Холодный, оценивающий.
—Мама хотела много чего. Но она умерла. Остались мы. И её имущество. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть. — Я уже поинтересовалась. Сходную однушку в соседнем доме за семь миллионов отдали. Наша получше, с ремонтом. Можно просить восемь.
Сергей присвистнул.
—Восемь… На троих — это…
—По-моему, ясно, — перебила Людмила. — Я возьму на себя общение с агентами. У меня есть знакомый, честный. Сделаем всё по закону.
Меня передёрнуло от этого слова — «закон». Оно звучало так, будто речь шла не о маминой жизни, сложенной в эти стены, а о враждебной территории, которую нужно справедливо поделить.
— Хорошо, — тихо сказала я. Просто чтобы закончить этот разговор. Чтобы уйти, лечь и не думать ни о чём. — Делайте, как считаете нужным.
Наступила новая пауза, ещё более неловкая. Мы были родные люди, но в тот момент нас разделяла пропасть. И в этой пропании пахло деньгами.
Людмила вдруг отодвинула стул. Он громко скрипнул по линолеуму. Не говоря ни слова, она прошла в гостиную, к старому, ещё советскому стенке-«горке». Этот шкаф мама не позволяла менять — «память об отце». Мы все знали про потайной ящик за нижней филёнкой, куда она складывала самые важные бумаги: свидетельства, военный билет отца, свои дипломы. Маленький ключ от него всегда лежал в баночке из-под кофе на верхней полке.
Я видела, как Людмила, не колеблясь, потянулась к той банке. Её движения были точными, будто она репетировала это много раз. Она вставила ключ, повернула. Дверца ящика открылась с тихим щелчком.
— Что ты делаешь? — спросил Сергей, насторожившись.
Людмила не ответила. Она замерла на секунду, глядя внутрь. Потом медленно, почти торжественно, вынула оттуда не нотариальный конверт с печатями, который мы все видели после смерти, а обычный, простой, бумажный, пожелтевший по краям. На нём было выведено маминым твёрдым почерком: «Моим детям».
Она вернулась к столу и положила конверт перед собой. Её пальцы слегка дрожали, или это мне показалось.
— Мы видели завещание, — хмуро сказал Сергей. — У нотариуса. Всё чётко: пополам на троих.
— Это было три года назад, — тихо произнесла Людмила. Она подняла глаза. В них не было ни скорби, ни усталости. Только какое-то странное, леденящее спокойствие. — Мама приходила ко мне полгода спустя. Просила помочь найти другого нотариуса. Независимого. Подальше от дома.
У меня в груди что-то ёкнуло и провалилось.
—О чём ты?
—Она составила новое завещание, — Людмила положила ладонь на конверт. — Сама. Без нашего ведома. И не просто составила. Она велела хранить этот конверт у меня. И вскрыть только тогда, когда мы соберёмся делить её квартиру.
В воздухе повисло абсолютное, оглушающее молчание. Даже соседский телевизор будто выключился.
— Что за бред? — первым вырвалось у Сергея. Он встал, стул с грохотом упал назад. — Какой ещё конверт? Почему ты молчала?
— Я выполняла её волю, — отрезала Людмила. Её голос стал твёрже. — А теперь настало время.
Она с усилием разорвала край конверта. Бумага хрустнула, звук был невыносимо громким. Она вытащила несколько листов, сложенных пополам. Первый — официальный бланк с печатью. Второй — обычная линованная бумага, исписанная маминой рукой.
Людмила пробежала глазами по первому листу, её лицо ничего не выразило. Потом она медленно, будто набирая воздуха, прочла вслух:
— «Всё, что принадлежит мне на день моей смерти: квартира по адресу…, денежные вклады в…, — я завещаю единственной и неповторимой, моей внучке, Ксении Валерьевны, дочери моей дочери Натальи…»
Она не договорила. Больше не было нужно.
Мир сузился до точки. Звук пропал. Я не слышала крика Сергея, не видела лица Людмилы. Я ощущала только дикий стук собственного сердца в висках и ледяную пустоту внутри. Перед глазами стояло только одно: лицо моей дочери, Ксюши, такой беззащитной и далёкой от всей этой грязи.
А потом тишину взорвал рёв Сергея.
—ЭТО ЧТО ЗА ХЕРНЯ?
Рёв Сергея не был просто криком. Это был звук разрывающейся плоти, рвущихся родственных связей. Он ударил кулаком по столу, так что тарелки подпрыгнули и звякнули.
— ЭТО ЧТО ЗА ХЕРНЯ?! — повторил он, уже не крича, а сипя, его лицо стало багровым. Он выхватил у Людмилы из рук листки. — Ксюше? ВСЁ? Квартира? Вклады? А мы кто? Пыль под ногами?!
Людмила не шелохнулась. Она сидела, выпрямив спину, и наблюдала за ним, как учёный наблюдает за бурной химической реакцией. Её спокойствие было страшнее братней ярости.
Я не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось. В ушах звенело. Я пыталась понять смысл произнесённых слов, но они отскакивали, как горох от стены. Ксюша. Всё Ксюше.
Сергей тыкал пальцем в бумагу.
—Смотри! Здесь же… здесь же приписка от руки! — Он начал читать, сбиваясь, захлёбываясь гневом. — «Мотивы моего решения… Старшие дети, Людмила и Сергей, состоялись, имеют свои семьи и достаток… Наталья одна воспитывает больного ребёнка, её будущее неопределённо… Желая обеспечить будущее своей внучки Ксении…» — Он швырнул листы на стол, они разлетелись. — Больного ребёнка! Да она же просто немного… не такая! Да мы ей помогали! Игрушки возили!
Его слова, дикие и жестокие, наконец вывели меня из ступора. «Не такая». Так он говорил о моей дочери. О девочке, которая, превозмогая боль, училась ходить на костылях, которая читала бабушке стихи, сидя у её кровати.
— Она инвалид, Сергей, — тихо, но чётко сказала я. Мой голос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине после его вспышки. — У неё ДЦП. Тяжёлая форма. Это не «немного».
— Не ври! — рявкнул он, обрушиваясь на меня. — Ты всё знала! Ты её на это подбила! Старая, мол, слабоумная уже, пусть на тебя всё перепишет! Играла в золушку, пока мы деньги зарабатывали! А ты, — он резко обернулся к Людмиле, — ты как могла молчать? Хранила! Сообщница!
Людмила медленно подняла руку, останавливая поток его брани. Её глаза, наконец, оторвались от стола и устремились на меня. Взгляд был ледяным, сканирующим, будто она впервые меня видела.
— Я молчала, потому что дала слово матери, — произнесла она с убийственной холодностью. — А теперь у меня вопрос к тебе, Наталья. Один вопрос. Ты знала?
В этом вопросе не было ничего, кроме тотального недоверия. В нём был весь наш детский опыт: её подозрения, что я списала контрольную, её уверенность, что я стащу её заколку. Только теперь ставкой была не заколка, а целая жизнь.
— Нет, — выдохнула я. Слёзы, которых не было всё это время, наконец подступили к глазам, но я вобрала их обратно. Плакать сейчас — значит показать слабость, признать вину. — Клянусь тебе, Люда. Клянусь мамой. Я не знала ничего про второе завещание.
— Не верится, — сухо констатировала она, отводя взгляд. Она собрала разлетевшиеся листы, аккуратно сложила их. — Всё слишком… удобно складывается. Мама последний год была слаба, много болела. С ней сидела ты. А я жила далеко, Сергей вечно в командировках. У тебя был полный доступ. И полный контроль над её… мыслями.
Это было уже не обвинение в крике, а обвинение, выточенное изо льда. Оно резало глубже.
— Что вы хотите сказать? — прошептала я.
— Я хочу сказать, что завещание можно оспорить, — чётко, как диктор, заявила Людмила. — Если удастся доказать, что мать в момент его составления не отдавала отчёта в своих действиях. Или находилась под давлением. — Она сделала паузу, давая словам впитаться. — Я, как законная дочь, имею право на обязательную долю. Вне зависимости от содержания завещания. Об этом позаботится мой адвокат. Сергей, я полагаю, присоединится.
Сергей, всё ещё тяжело дыша, кивнул, будто гипнотизированный её спокойной уверенностью.
—Да. Конечно. Это же… это же грабёж! Нас просто ограбили!
Мир вокруг поплыл. Адвокат. Обязательная доля. Оспорить. Эти слова висели в воздухе, превращая нашу скорбь в судебный процесс.
— Вы с ума сошли, — сказала я, не веря своим ушам. — Мама всё написала сама. У неё были причины. Она видела, как вы…
— Что она видела? — резко перебила Людмила. — Как мы не приезжали каждый день? У нас была работа, семьи. А ты… ты использовала свой статус матери-одиночки с больным ребёнком. Ты создавала картину тотальной жертвенности. И мама купилась.
Я встала. Ноги были ватными.
—Я не буду это слушать. Вы… вы оба. Мама только в землю легла, а вы уже…
— А мы уже что? — поднялся и Сергей, надвигаясь на меня. — Бороться за то, что по праву должно быть нашим? За то, во что вкладывал отец? Это же его квартира, его вклады! А ты со своей… со своей Ксюхой всё прибрать к рукам хочешь!
Упоминание отца стало последней каплей. Но и упоминание Ксюши — последним предостережением. В его озлобленном лице я увидела не брата, а врага. Враг знал моё самое больное место.
Я отступила на шаг, нащупывая взглядом свою сумку на стуле.
—Всё. Я ухожу. Делайте что хотите. Но знайте, — я посмотрела на Людмилу, потом на Сергея, — я не позволю вам трогать мою дочь. И мамину волю я буду защищать. До конца.
Людмила лишь слегка приподняла бровь.
—Это твоё право. Значит, увидимся в суде. А пока… — она потянулась к официальному бланку завещания, — я сделаю копии. Для нашего будущего адвоката. Оригинал, разумеется, останется у меня.
Я не стала ничего больше говорить. Я вышла из кухни, прошла по знакомой, теперь чужой гостиной, натянула пальто. Руки дрожали так, что я не могла застегнуть пуговицы.
Из кухни донёсся приглушённый, но яростный гул их голосов. Они уже совещались. Без меня.
Я захлопнула дверь маминой квартиры, возможно, в последний раз. На лестничной площадке было холодно и пусто. Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна, ведущего во двор, где мама гуляла с маленькой Ксюшей. И только тогда разрешила себе тихо, беззвучно зарыдать. Но внутри, помимо боли и предательства, уже тлела другая эмоция — яростная, материнская, всепоглощающая решимость. Они объявили войну. Войну моей дочери. Значит, война будет.
Три дня после того вечера я прожила в тумане. Дом, работа, больница с Ксюшей на плановую процедуру — всё делалось на автомате. Я молчала. Я боялась сказать слово, сделать лишнее движение, чтобы не разбудить ту страшную реальность, которая нависла над нами. Но тишина была обманчивой.
Первой треснула в пятницу вечером. Я укладывала Ксюшу, читала ей вслух, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я вышла на балкон, прикрыв дверь.
— Алло?
—Наташ, родная, это тётя Катя, — в трубке звенел сладковатый, проникновенный голос двоюродной тётки из Твери. Мы не общались с ней года три. — Я только сейчас узнала… Боже мой, какое горе. И как ты держишься?
— Спасибо, тётя Катя, — механически ответила я, чувствуя подвох. — Тяжело.
—Конечно, конечно, мать — это самое святое, — вздохнула она. И после паузы, снизив голос до конспиративного шёпота, добавила: — А я тут с Людочкой твоей поговорила. Она мне всё… рассказала. Наташ, детка, как же ты так? Сестру, брата родного… обидеть. Да ещё на маминой смерти спекулировать. Внучку втянула. Нехорошо.
Меня будто ошпарили кипятком. Кровь отхлынула от лица.
—Что… что она вам рассказала?
—Да что все уже знают! — тётя Катя перешла на менторские ноты. — Что ты маму старческую, слабую умом, уговорила на тебя всё переписать. А про Люду с Серёжей такую ложь в завещании наврала… Они же рыдают, бедные! Люда говорит, судиться будет. И правильно! Надо же родню защитить от таких… аферисток.
Я прислонилась к холодному стеклу балкона, не в силах вымолвить ни слова. Информационная война началась. И первый залп был точен.
— Тётя Катя, вы ничего не понимаете, — с трудом выдавила я.
—Я-то как раз всё понимаю! — пафосно оборвала она. — Жадность она, Наталья, глаза слепит. Каюсь. И дочку жалко твою, инвалида, инструментом сделала. Прости, но я должна была тебе, как родная, правду в глаза сказать. Подумай о душе.
Она положила трубку. Я стояла, сжимая телефон в онемевших пальцах, и смотрела в тёмный двор. «Все уже знают». Слова жгли, как кислотой.
Утром в субботу разбудил звонок от старой подруги, Ани.
—Нать, ты в порядке? — её голос был встревоженным. — Ты на Facebook не заходила?
—Нет. Что случилось?
—Лучше сама посмотри. Там… про тебя. От Люды. И Серёжа в комментариях какой-то агрессивный.
Я открыла ноутбук дрожащими руками. Страница Людмилы. Она не делала открытый пост. Но в разделе «Фотографии» появился новый альбом с невинным названием «Семейное». Первые фото — старые, детские: мы втроем, родители молоды. Потом фото мамы последних лет, уставшей, больной. А затем — скриншот. Не всего завещания, нет. Только одного абзаца, того самого, где мама писала про «состоявшихся детей» и «больного ребёнка». Этот фрагмент был обведён красной рамочкой. И подпись: «Когда родная кровь становится ядом. Когда ложь и манипуляции убивают память о матери. Борись за правду, даже если против тебя — твоя же семья. #семейныеценности #предательство #защищаюпамятьмамы».
Комментарии. Их было уже больше сотни. Друзья Людмилы, её коллеги, знакомые, дальние родственники.
«Какое чудовищное лицемерие!»,«Люда, держись! Мы с тобой!», «Неужели Наташа так могла? Всегда казалась тихой…», «Стариками манипулировать — это уже за гранью». И в самом низу, от Сергея: «Спасибо, сестрёнка, что говоришь правду. Некоторые не оценили нашу заботу о матери и теперь плюют на её могилу. Но справедливость восторжествует».
Меня тошнило. Они создавали идеальную картину: они — белые и пушистые жертвы, я — алчная интриганка, обманувшая беспомощную старушку. И главный козырь — моя же дочь, её инвалидность, которую они теперь выставляли как мой «инструмент».
— Мам? — тихий голосок за спиной заставил меня вздрогнуть и захлопнуть ноутбук. Ксюша стояла в дверях, опираясь на костыль. Её большие глаза смотрели на меня с тревогой. — Ты плачешь?
— Нет, солнышко, просто… устала, — я поспешно вытерла щёки. — Всё хорошо.
Но хорошо не было. В понедельник Ксюша вернулась из школы в слезах. Она почти не говорила, просто сидела, сгорбившись, на кухонном стуле, и молчаливые слёзы катились по её щекам.
—Ксюш, что случилось? — я опустилась перед ней на колени, охватывая её худенькие плечи.
—Ничего.
—Говори мне, пожалуйста.
Она долго молчала,глотая воздух.
—Сегодня… Таня из параллельного класса спросила… — она всхлипнула. — Спросила, правда ли моя бабушка перед смертью сошла с ума, и моя мама заставила её отписать нам квартиру. А Андрей сказал, что его папа, он юрист, говорит, что таких, как мы, надо в тюрьму сажать за… за… эксплуатацию стариков.
В висках застучало. Я прижала дочь к себе, чувствуя, как дрожит её маленькое, хрупкое тело. Они добрались и до неё. Через детей. Через родителей этих детей, которые читали посты Людмилы или говорили с тётей Катей.
— Это неправда, — твёрдо сказала я, глядя ей в глаза. — Бабушка была в полном уме. Она любила тебя больше всего на свете. И сделала это, чтобы защитить твоё будущее. А те, кто так говорит… они просто не знают правды.
Но в её глазах, помимо боли, читался вопрос. Вопрос, который, я знала, рано или поздно прозвучит: «А за что они нас так ненавидят, мама?»
Той же ночью, когда Ксюша наконец уснула, я села за ноутбук. Ярость и отчаяние сменились холодной, каменной решимостью. Они думали, что я сломаюсь под давлением. Что опущу глаза и отдам им то, что мама завещала Ксюше.
Я открыла поисковик и набрала: «Лучший адвокат по наследственным спорам Москва отзывы». Потом: «Посмертная психолого-психиатрическая экспертиза оспаривание завещания». Потом: «Обязательная доля в наследстве при наличии завещания».
Они хотели войны по всем фронтам? Что ж. Значит, мне придётся научиться воевать. Я не юрист, не боец. Я просто мать. Но иногда это — самое грозное оружие.
Я нашла контакты трёх юристов, отправила им краткие запросы. Потом открыла почту. И среди спама и рекламы увидела письмо, которое заставило моё сердце на секунду остановиться.
Отправитель: «Мама».
Тема:«Для моей Наташеньки».
Дата отправки: неделю назад. За день до её смерти. Она использовала сервис отложенной отправки.
Я безумно дрожащей рукой щёлкнула на письмо. Там не было длинного текста. Всего несколько строк.
«Наташенька, моя хорошая. Если ты это читаешь, значит, я уже ушла, и Люда вскрыла тот конверт. Прости меня за этот подарок. Я знаю, какая буря начнётся. Но я должна была это сделать. Для Ксюши. Не сомневайся в моём уме. И не бойся. Ты сильнее, чем кажешься. Я всегда в тебя верила. Борись. За неё. Мама».
Я перечитала эти строки раз десять. Потом прижала ладони к лицу и тихо, беззвучно зарыдала. Но теперь это были слёзы не только боли. Это были слёзы обретения. У меня появилась не просто бумажка. У меня появилась миссия. И благословение с того света.
Я распрямила спину, стерла слёзы. Война была объявлена. Но теперь у меня был тыл. Маленькая, хрупкая девочка в соседней комнате. И тихий, твёрдый голос матери, звучащий в сердце: «Борись. За неё».
Моё первое свидание с войной назначили на среду, в десять утра. Контора адвоката Светланы Аркадьевны Орловой находилась в неприметном бизнес-центре недалеко от метро. Я шла туда, сжимая в сумке папку с документами: копиями обоих завещаний, мамиными медицинскими картами, свидетельством о рождении Ксюши, её справкой об инвалидности. Каждый лист казался мне кирпичиком в стене, которую я отчаянно пыталась построить вокруг своего ребёнка.
Светлана Аркадьевна оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой практичной стрижкой и внимательными, уставшими глазами. Она не улыбалась, но её рукопожатие было твёрдым.
—Садитесь, Наталья Валерьевна. Рассказывайте. С самого начала и ничего не утаивая, даже то, что кажется вам негативным.
Я рассказала. Всё. Про уход за мамой, про редкие визиты брата и сестры, про тот роковой вечер, про пост в соцсетях, про звонок тёти Кати, про слёзы Ксюши. Показала письмо от матери из отложенной отправки. Адвокат слушала молча, лишь изредка делая пометки в блокноте. Когда я закончила, в кабинете повисла тишина.
— Юридически, — начала Светлана Аркадьевна, откладывая ручку, — завещание, составленное у нотариуса, является первостепенным документом. Оно отменяет предыдущее. Их основной путь — попытаться признать вашу мать недееспособной на момент его подписания. Или доказать, что вы оказывали на неё давление.
—Но это же ложь! — вырвалось у меня.
—В суде имеет значение не правда, а доказательства, — холодно констатировала она. — У них уже есть «доказательства» в общественном мнении. Это тоже инструмент давления. На вас и, косвенно, на суд. Что они ещё предприняли, кроме информационной атаки?
Я пожала плечами.
—Пока ничего. Только звонки и этот пост.
Светлана Аркадьевна покачала головой.
—Ошибаетесь. Если они действуют через адвоката — а у вашей сестры, как вы говорите, есть связи, — то процесс уже пошёл. Будьте готовы к визиту из органов опеки с проверкой условий жизни ребёнка-инвалида. К запросам в банки о движении средств на счетах вашей матери за последний год. К «внезапным» визитам родственников, которые захотят засвидетельствовать ваше «неадекватное» или «расточительное» поведение. Война за наследство редко остаётся чистым спором о бумажках. Она всегда грязная.
Меня бросило в холодный пот.
—Опека? Но за что?
—Основание всегда найдётся. «Сигнал от неравнодушных граждан» о том, что вы, получив наследство, можете нецелесообразно его использовать в ущерб интересам ребёнка, или что моральная обстановка в семье нестабильна. Это парализует, заставляет тратить силы на отчётность, а не на защиту. Стандартный приём.
Я сглотнула ком в горле. Всё было в тысячу раз серьёзнее, чем я думала.
—Что мне делать?
—Первое: сохраняйте все доказательства вашего ухода за матерью. Чеки на лекарства, расписки от сиделки, если она была, ваши переписки, где обсуждается её здоровье. Второе: подготовьтесь к визиту опеки. Дом должен быть в порядке, у Ксении — всё необходимое, медицинские назначения соблюдены. Третье: ведите дневник. Фиксируйте каждый контакт с братом и сестрой, их угрозы, оскорбления, время и суть. Записывайте разговоры на диктофон, если это возможно без нарушения закона. Суд любит факты.
Она взяла со стола мои документы, бегло просмотрела.
—У нас есть сильная сторона: нотариально заверенный документ и, как я понимаю, отсутствие у матери официально признанной психиатрической истории. Но их адвокат будет выкручивать каждую её забывчивость, каждую странность как признак слабоумия. Нужны свидетели. Кто ещё, кроме вас, часто общался с матерью в тот период?
Я задумалась.
—Соседка снизу, Валентина Семёновна. Она часто заходила на чай. Иногда сидела с мамой, когда мне нужно было отлучиться к Ксюше в больницу. И… сиделка. Татьяна. Я нанимала её дважды в неделю, когда на работе были авралы.
— Найдите их. Поговорите. Объясните ситуацию. Соседка, скорее всего, будет на вашей стороне, если у вас были хорошие отношения. А вот сиделке… предложите оплатить её время для дачи показаний. Это законно. Её свидетельства будут бесценны — это нейтральное, профессиональное лицо.
Мы обсудили гонорар, который показался мне астрономическим, но я кивнула, не раздумывая. Я продала бы всё, что у меня есть, чтобы выиграть это дело.
— И последнее, Наталья Валерьевна, — сказала адвокат, провожая меня к двери. — Будьте готовы к тому, что они пойдут на прямое давление. Могут забрать какие-то вещи из квартиры «на память», могут устроить сцену. Не поддавайтесь на провокации. Хладнокровие — ваш лучший щит сейчас.
Я вышла из бизнес-центра с чувством, будто прошла краткий курс молодого бойца. Было страшно, но появился план. Появился союзник.
Союзник, как выяснилось в тот же день, был нужен срочно. Не успела я вернуться домой и начать готовить обед, как раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не дожидаясь, я открыла. На пороге стоял Сергей. Без предупреждения. Лицо его было мрачным, от него пахло сигаретами и чем-то едким, будто уже выпил.
— Войти можно? — бросил он, не глядя мне в глаза, и буквально втиснулся в прихожую, едва не сбив меня с ног.
— Сергей, что случилось?
—Ничего не случилось. Пришёл забрать своё. То, что мне положено.
Он прошёл в гостиную, его взгляд скользнул по стенам, по полкам.
—Что именно? — я последовала за ним, сердце ёкнуло.
—Телевизор, например, — он кивнул на большую плазму, висевшую на стене. — Он на мои деньги куплен. Я маме давал, она и купила. Или ты будешь спорить?
Это была наглая ложь. Телевизор купила я три года назад, на свою премию, чтобы маме было удобнее смотреть её сериалы. Но смотреть в его воспалённые, озлобленные глаза и спорить было бессмысленно.
— Забирай, — тихо сказала я. Пусть лучше он заберёт вещь, чем будет устраивать скандал при Ксюше, которая уже прислушивалась к голосам из-за своей комнаты.
Сергей, не ожидавший такого лёгкого согласия, на секунду опешил, но затем кивнул и начал снимать телевизор со кронштейна. Он делал это неловко, грубо, царапая стену. Пыль посыпалась на пол.
—И хрустальную вазу ту, — бросил он через плечо, указывая на старую вазу в серванте — подарок родителей на их свадьбу. — Она отцу моему принадлежала. Тебе не нужна.
В этот момент из своей комнаты вышла Ксюша, опираясь на костыль. Она остановилась в дверном проёме, широко раскрыв глаза. Она молча смотрела, как её дядя, тяжело дыша, откручивает провода.
Сергей заметил её. Его лицо исказилось какой-то гримасой — не то стыда, не то злобы.
—Чего уставилась? Иди к себе.
—Дядя Серёжа… — тихо начала она.
—Молчи! — рявкнул он так, что Ксюша вздрогнула и отступила на шаг. — Всё из-за таких, как ты, бардак! Всё забрать хочете!
Я бросилась между ними, заслоняя дочь.
—Хватит! Забирай своё и уходи. Сейчас же.
Он тяжело дышал,сжимая в руках открученный телевизор. Потом плюнул сквозь зубы:
—Ещё не всё. Это только начало. Ты у меня всё выложишь, сестрёнка. Всё до копейки.
Он потащил телевизор к выходу, задевая углом косяк. Вазу он так и не взял — забыл в своём угаре. Хлопнула входная дверь. В квартире воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Ксюши.
Я обняла её. Она не плакала, она была похожа на стеклянную куклу.
—Мама, он нас ненавидит? — прошептала она.
—Нет, солнышко. Он ненавидит не нас. Он ненавидит себя. И ему легче обвинить нас, чем признать это.
Но мои слова повисли в воздухе пустой абстракцией. Реальность была грубее и проще: на стене зиял некрасивый след от кронштейна и пятно пыли. Это был не просто украденный телевизор. Это был вырванный с мясом кусок из нашего общего прошлого, из маминого дома. И я понимала, что Светлана Аркадьевна была права. Это было только начало. Следующий визит мог быть от Людмилы. Или от кого-то похуже.
Я проводила Ксюшу обратно в комнату, пообещав включить ей мультики на ноутбуке. Потом вернулась в гостиную, достала телефон и включила диктофон. Чистый, новый файл. Я ровным, безэмоциональным голосом продиктовала: «Запись от пятого октября. Время — четырнадцать часов двадцать минут. Неожиданный визит Сергея, брата. Под предлогом забрать «своё» открутил и унёс телевизор, купленный мной три года назад. Угрожал, кричал на мою несовершеннолетнюю дочь Ксению. Оставил повреждения на стене…»
Голос мой не дрожал. Внутри всё застыло и превратилось в лёд. Страх уступил место чему-то иному — холодной, методичной готовности. Они думали, что я сломаюсь от грубости и воровства. Но они не учли одного: у украденного телевизора не было лица. А у меня — было. Лицо моей дочери. И ради него я была готова стать кем угодно. Даже холодной, расчётливой летописцем этой грязной войны.
Давление, как и предупреждала Светлана Аркадьевна, пришло не с той стороны, с какой я его ждала. Оно пришло в тихом, казённом конверте с печатью. Уведомление из управления социальной защиты. «В связи с поступившей информацией» назначена внеплановая проверка условий жизни и воспитания несовершеннолетней Ксении Валерьевны, ребёнка-инвалида. Назначена через три дня. Время визита — будний день, вторая половина, когда я должна быть на работе.
Это была не грубость Сергея. Это был почерк Людмилы. Чёткий, бюрократический, смертоносный. Они проверяли не только порядок в доме. Они проверяли меня. Мою устойчивость, мои ресурсы, мою способность совмещать работу, уход за ребёнком и войну. Цель была ясна: вывести из равновесия, заставить ошибиться, создать повод для ходатайства о временном ограничении моих прав «в интересах ребёнка».
Я взяла отгул на работе, объяснив ситуациею начальнику, который, к счастью, оказался понимающим человеком. Весь день перед проверкой мы с Ксюшей устраивали генеральную уборку, хотя и так жили в чистоте. Я перепроверила все медицинские назначения, сложила чеки на лекарства и специализированное питание, подготовила папку с документами Ксюши. Я была готова к бою. Но внутри всё сжималось от унизительной несправедливости: мне, матери, посвятившей жизнь дочери, приходилось доказывать, что я — хорошая мать.
Визит прошёл на удивление быстро и сухо. Две женщины из опеки, хмурые и неразговорчивые, осмотрели квартиру, заглянули в холодильник, проверили наличие постельного белья и сезонной одежды у Ксюши, просмотрели документы. Одна из них, помоложе, украдкой бросила на меня сочувствующий взгляд. Видимо, в их практике подобные «сигналы» от «обеспокоенных родственников» были не редкостью.
— Жалоб на содержание ребёнка у органов опеки не имеется, — сухо констатировала старшая, делая пометки в акте. — Но обратите внимание на психологическую обстановку. Ребёнок выглядит подавленным. Семейные конфликты могут негативно сказываться на его состоянии.
— Его состояние, — тихо, но чётко сказала я, — связано с диагнозом и с травлей, которую ему устроили в школе после того, как родная тётя вынесла наши семейные дела в публичное пространство.
Женщина подняла на меня глаза, ничего не выражая.
—Мы фиксируем то, что видим. Акт будет направлен вам и в соответствующее учреждение. Всего доброго.
Они ушли, оставив за собой запах официальной бумаги и чувство оскорбления, которое жгло изнутри. Они «не имели жалоб», но посеяли зёрно сомнения: «подавленный», «конфликты». Этого могло хватить для Людмилы, чтобы в суде размахивать актом как доказательством «нестабильной обстановки».
На следующий день позвонил банк. Вежливый мужской голос поинтересовался, являюсь ли я дочерью покойной Веры Павловны, и не могу ли я прояснить происхождение нескольких крупных снятий наличных за последний год её жизни. Мама, оказывается, снимала деньги, чтобы оплачивать услуги сиделки Татьяны и часть дорогих лекарств, которые я привозила из-за границы. Но со стороны это могло выглядеть как что угодно. Я объяснила, голос дрожал от бессильной ярости. Банк вежливо поблагодарил. Я была уверена, что следующий звонок будет от их адвоката с запросом в суд.
Война шла на истощение. И мои ресурсы таяли: нервы, деньги, время. Нужно было переходить в контратаку. Я отправилась к соседке, Валентине Семёновне.
Она открыла дверь не сразу, посмотрела в глазок. Увидев меня, вздохнула и впустила. В её квартире пахло пирогами и стариной.
—Наташ, я слышала, у вас там… — она махнула рукой в сторону потолка, имея в виду мамину квартиру. — Дела нехорошие.
—Валентина Семёновна, мне очень нужна ваша помощь. Как свидетель. Вы же много времени с мамой проводили в последний год. Вы видели, какая она была.
Старушка засуетилась, пригласила на кухню, налила чаю. Её руки тряслись.
—Видела, конечно… Вера-то у нас ясная была. До самого конца. Хоть и слабая. Мы с ней и про политику говорили, и про книги. Она тебе, Ксюше своей, всё читала перечитывала… А вот что Людка твоя устроила… — она покачала головой. — Приходила она ко мне. Неделю назад.
Ледяная пустота сковала грудь.
—Приходила? Зачем?
—С корзинкой… фруктов дорогих. «Заботись, говорит, о вас, стареньких, одна остались». Сидела, чай пила. И всё расспрашивала: как мама-то ваша в последнее время, не заговаривалась ли, не путала ли даты, не забывала ли, выключила ли газ. Я, дура, думала, беспокоится. А она, глядя мне в глаза, и говорит: «Вы, Валентина Семёновна, человек пожилой, свидетельства в суде давать — стресс большой. Да и память у стариков подводит. Могла что-то не так помнить. Лучше вам, милая, в эти тяжбы не ввязываться. А то, неровён час, и вашим близким проблемы могут начаться. У моего мужа, Анатолия, связи широкие…».
Она замолчала, испуганно глядя на меня.
—Я внука своего помню… Он на хорошей работе, в банке. Жениться собирается. Я… я не могу, Наташ. Она же не просто так сказала. Это угроза.
Я сидела, ощущая, как почва уходит из-под ног. Они работали точечно, выбивая потенциальных свидетелей. Анатолий, муж Людмилы… Я видела его пару раз на семейных сборах. Молчаливый, в очках, с вечной улыбочкой дежурного дипломата. Чиновник из какой-то комиссии. И вот он — настоящий мозг операции. Не эмоции, как у Сергея, а холодный, аппаратный расчёт.
— Я понимаю, — тихо сказала я, вставая. — Спасибо, что предупредили. Ничего не говорите. Берегите себя и своего внука.
Она проводила меня до дверей со слезами на глазах, бормоча извинения. Ещё одна крепость пала, даже не начав сопротивляться.
Вечером я позвонила сиделке, Татьяне. Тот же номер не отвечал. Я нашла её через сайт агентства. Девушка на том конце провода, узнав, кто я и зачем звоню, помолчала, а потом сказала виноватым шёпотом:
—Наталья, мне очень жаль. Мне уже позвонили. Из вашей семьи. И предложили… не связываться. Сумму назвали, за молчание. Я… у меня двое детей. Я не могу рисковать работой. Они сказали, что могут сделать так, что ни одно агентство в городе меня не возьмёт. Простите.
Она положила трубку. Последний нейтральный свидетель исчез.
Я осталась одна. С адвокатом, который был лишь наёмным специалистом, с дочерью, которую нужно было защищать, и с нарастающим валом грязных, подлых ударов. Они не били в лоб. Они медленно, методично душили тисками бюрократии и угроз.
И тогда я решилась на отчаянный шаг. Я пошла в ту самую, мамину квартиру. Мне нужно было забрать кое-что из её вещей, то, что могло помочь. Ключ у меня был. Войдя, я ощутила тот же запах пустоты и ладана. Всё стояло на местах, если не считать зияющего следа от телевизора на стене.
Я пошла в спальню, к маминому комоду. В нижнем ящике, под стопками белья, она хранила старые письма, открытки. Я искала хоть что-то: записки, дневниковые пометки, что угодно, где бы отражалась её ясная воля. Я перебирала пожелтевшие листки, фотографии, когда услышала шаги в прихожей. Сердце упало. Я не запирала дверь на ключ изнутри.
В дверь спальни вошёл не Сергей. Вошёл Анатолий. Муж Людмилы. Он был в аккуратном пальто, в руках держал ключ. Увидев меня, он не удивился. Тонкие губы под ухоженными усами растянулись в вежливую, безжизненную улыбку.
— Наталья, — кивнул он. — Люда предположила, что ты можешь заглянуть. Прости, что без предупреждения. Я за документами. Кадастровый паспорт на квартиру нужен для оценки.
Он прошёл мимо меня, будто я была мебелью, открыл мамин маленький сейф в стенке (комбинацию, видимо, выведала Людмила) и достал папку с бумагами.
—Прекрасная квартира, — невозмутимо заметил он, листая документы. — Вид хороший. Место. Жалко, что такой… конфуз произошёл.
Я не отвечала, пытаясь совладать с дрожью в коленях. Его спокойствие было страшнее любой истерики.
—Анатолий, — набралась я смелости. — Вы же умный человек. Вы понимаете, что всё это… беззаконие. Запугивание старушки, давление на меня через опеку…
Он медленно закрыл сейф, повернулся ко мне. Его глаза за стёклами очков были пусты, как у рыбы.
—Наталья, что вы. Какое давление? Идёт обычный судебный спор. Каждая сторона использует свои ресурсы. У вас ресурс — слеза и образ матери-одиночки. У нас — знания процедур и… определённые возможности. Всё в рамках правового поля.
Он сделал паузу, поправил очки.
—Но раз уж мы здесь одни, позвольте дать вам дружеский, чисто человеческий совет. Как зятю — невестке. Не тяните. Согласитесь на мировое. Откажитесь от завещания в пользу раздела на троих. Или, на худой конец, отдайте нам с Людой две трети, а себе оставьте треть. И мы сразу отзовём все иски, успокоим соцзащиту, банки… Ваша жизнь вернётся в нормальное русло. Ксюша будет спокойно учиться. А то, знаете ли, — он снова улыбнулся, — больному ребёнку, да ещё в состоянии хронического стресса у матери, могут и пособие по инвалидности пересмотреть. Или направление в санаторий отменить. Бумажная волокита, конечно, но мы её бережно взрастим. До самых ваших пенсий.
Он говорил тихо, вежливо, без единого повышения тона. И от каждого его слова в жилах стыла кровь. Он не просто угрожал. Он детально, по пунктам, расписывал, как они могут уничтожить нашу с Ксюшей жизнь, даже не нарушая букву закона. Используя его как дубину.
— Это… это чёрный шантаж, — прошептала я.
—Это реальность, — поправил он. — И выбор. Жить в постоянной борьбе и нищете, надеясь на призрачную справедливость. Или получить здесь и сейчас хоть что-то, и сохранить покой. Подумайте. У вас есть неделя. Потом… потом мы начнём активную фазу судебных тяжб. И тогда, поверьте, о какой-либо доле вы сможете только мечтать. Вам придётся продать эту квартиру, чтобы оплатить судебные издержки и наши юридические услуги. Мы просчитали этот вариант.
Он кивнул мне, как деловому партнёру после сложных переговоров, и вышел из спальни. Я услышала, как щёлкнула входная дверь.
Я опустилась на мамину кровать, на которой она умерла, и уткнулась лицом в её подушку. Запах её духов давно выветрился. Осталась только пыль и запах смерти. А ещё — запах безнадёжности, которую только что так аккуратно, по полочкам, разложил передо мной Анатолий.
Они победили. Холодным расчётом, грязными приёмами, бездонным цинизмом. У меня не было сил бороться с системой, которую они так мастерски запустили. Я закрыла глаза, и передо мной встало лицо Ксюши. Её испуганные глаза после визита Сергея. Её тихий вопрос: «Он нас ненавидит?»
И тогда из самой глубины, сквозь отчаяние и страх, пробился тот самый, последний бастион — материнская ярость. Чистая, первобытная, не поддающаяся никакому расчёту. Нет. Они не получат ничего. Ни квартиры, ни денег, ни нашего смирения. Если им нужна война на уничтожение, что ж. Значит, я буду драться так грязно, как никогда не дралась. Не как Наталья, сестра и дочь. А как мать Ксении. Как волчица, которую загнали в угол.
Я поднялась с кровати, вытерла лицо. В ящике, среди бумаг, моя рука наткнулась на твёрдый уголок. Я вытащила старую, потрёпанную тетрадь в клеточку. Дневник мамы. Не ежедневный, а отрывочный, куда она записывала мысли, важные даты, траты. Я быстро пролистала. И нашла. Записи за последний год. Чётким, чуть дрожащим почерком: «Сегодня Таня (сиделка) принесла суп. Хорошая девушка. Наташа оплатила». «Сняла со счета 30 тысяч. Отдала Наташе на лекарства для Ксюши. Сама бы не справилась». «Звонила Люда. Спрашивала про давление. Говорила, что приедет в следующем месяце. Не приехала». «Нотар. Сидорова. Составила всё как надо. Теперь спокойна. Ксюша будет защищена».
Я прижала тетрадь к груди. Вот оно. Моё оружие. Не нейтральный свидетель, а голос самой мамы. Из прошлого. Из того времени, когда она, по словам Людмилы, была «не в себе».
Я вышла из квартиры, уже не чувствуя страха. Только ледяную, сфокусированную решимость. Они дали мне неделю? Отлично. За эту неделю я найду способ ударить в ответ. Больно. Так, чтобы запомнили.
Зал суда оказался меньше, чем я представляла. Узкий, вытянутый, со стёртым до блеска паркетом и запахом старой пыли, тотальной бюрократии и чужого горя. Мы с адвокатом Светланой Аркадьевной сидели за небольшим столиком слева. Справа, через проход, разместились они: Людмила, Сергей и их адвокат — полный, лысеющий мужчина с самоуверенным выражением лица и дорогим галстуком. Анатолий, как я и предполагала, отсутствовал. Его инструменты — связи и влияние — работали незримо, им не было места на публичном заседании.
Я старалась не смотреть в их сторону, но периферийным зрением видела: Людмила в строгом чёрном костюме, с идеально уложенной причёской, писала что-то в блокноте. Сергей нервно переминался с ноги на ногу, его взгляд метался по залу. Он поймал мой взгляд и отвернулся, словно обжёгшись.
Судья — женщина средних лет с усталым, непроницаемым лицом — открыла заседание. Голос её был монотонным, будто она читала инструкцию к стиральной машине. Я слушала, как звучат наши фамилии, названия статей Гражданского кодекса. Это было похоже на плохой сон.
Первым выступал адвокат противоположной стороны. Он встал, поправил галстук и начал говорить плавно, почти певуче.
—Уважаемый суд! Перед вами — классический случай злоупотребления доверием и беспомощным состоянием пожилого человека. Гражданка Вера Павловна, будучи в преклонном возрасте, страдая от целого букета возрастных заболеваний, не могла в полной мере осознавать последствия своих действий. Этим воспользовалась моя уважаемая оппонентша и её доверительница. Они, пользуясь монопольным доступом к пенсионерке, систематически оказывали на неё психологическое давление, формируя ложную картину мира, в которой только они — её спасители, а родные дети — равнодушные эгоисты.
Каждое его слово било, как молоток, вбивая в сознание судьи нужный ему образ. Я сжимала руки под столом так, что ногти впились в ладони.
— В подтверждение своих слов, — продолжал он, — мы представляем суду следующие доказательства. Во-первых, медицинскую карту истицы. Обратите внимание на многочисленные диагнозы: гипертоническая болезнь, атеросклероз сосудов головного мозга, что неминуемо ведёт к когнитивным нарушениям.
Он подал судье толстую папку. Моя адвокат, не меняя выражения лица, сделала пометку.
— Во-вторых, свидетельские показания. Мы вызываем участкового терапевта, Ирину Викторовну Зайцеву.
В зал вошла немолодая женщина в белом халате. Она, не глядя на меня, подтвердила диагнозы. А затем, на вопрос адвоката, могла ли Вера Павловна в таком состоянии адекватно оценивать сложные имущественные решения, замялась.
—В общем… состояние было нестабильное. С памятью проблемы, головокружения. Полную картину дать сложно, но… да, могли быть периоды спутанности сознания.
Это была полуправда, вывернутая наизнанку. Да, у мамы было головокружение. Да, она иногда забывала, куда положила очки. Но она всегда помнила день рождения Ксюши, могла цитировать наизусть стихи Ахматовой и до последнего дня интересовалась курсом доллара.
— Спасибо, — удовлетворённо кивнул их адвокат. — Также мы представляем суду ряд материальных свидетельств. — Он поднял пачку распечаток. — Это переписка покойной в мессенджере с дочерью, Натальей. Обратите внимание на орфографические ошибки, на странные, обрывочные фразы. Это явные признаки расстройства мыслительного процесса.
Судья просматривала бумаги. Моё сердце бешено колотилось. Это были реальные переписки. Мама действительно плохо печатала на смартфоне, делала опечатки. Но из контекста было ясно, о чём речь. Теперь же эти «смс» выглядели как бред.
— И, наконец, ключевой момент, — голос адвоката стал драматичным. — Мы просим суд обратить внимание на содержание самого спорного завещания. Оно составлено в уничижительном тоне по отношению к родным детям, которые, как свидетельствуют многочисленные соседи и знакомые, регулярно помогали матери. В тексте присутствуют явные формулировки, навязанные извне: «состоявшиеся дети», «больной ребёнок». Это язык не любящей матери, а человека, находящегося под чужим влиянием. Мы полагаем, что текст был подготовлен ответчицей, а истица лишь механически его подписала, не отдавая отчёта в смысле.
Людмила одобрительно кивнула. Сергей смотрел под ноги.
Я чувствовала, как меняется атмосфера в зале. Судья поглядывала на меня уже с лёгким подозрением. Всё, что они говорили, было выстроено в чёткую, пусть и лживую, логическую цепочку. Старая, больная женщина. Влиятельная дочь, находящаяся рядом. Странные смс. Оскорбительное завещание. Они превращали мою заботу в орудие преступления.
Светлана Аркадьевна поднялась для дачи объяснений. Её голос был спокоен и холоден, как сталь.
—Уважаемый суд, позиция стороны истцов построена на домыслах и передёргивании фактов. Да, Вера Павловна имела возрастные заболевания. Но ни один из её диагнозов не является психиатрическим и не влечёт автоматического лишения дееспособности. Что касается «странных» смс, то они свидетельствуют лишь о неумении пенсионерки пользоваться современными гаджетами, а не о её невменяемости. Основным же доказательством ясности ума и твёрдой воли завещателя является само завещание — нотариально удостоверенный документ. Нотариус Сидорова, которая его составляла, не выявила никаких признаков недееспособности. Мы готовы представить её показания.
Их адвокат ехидно улыбнулся.
—Нотариус, уважаемая коллега, — не врач-психиатр. Она фиксирует волю, но не проводит экспертизу. А мы как раз настаиваем на проведении посмертной психолого-психиатрической экспертизы, чтобы установить истинное состояние истицы на момент подписания документа.
Судья кивнула, делая пометку. Это был их главный ход, и он проходил.
— Кроме того, — продолжала Светлана Аркадьевна, не смущаясь, — у нас есть неоспоримые доказательства того, что именно ответчица, Наталья Валерьевна, была тем человеком, который бескорыстно ухаживал за матерью. Мы представим суду чеки на лекарства, оплаченные ею, а также…
—Это не оспаривается, — перебил её оппонент. — Уход мог осуществляться с корыстной целью. Что, собственно, мы и наблюдаем.
В этот момент дверь в зал суда тихо приоткрылась. Вошла Ксюша. Мы договорились, что она не придёт, что это слишком тяжело. Но она пришла. Медленно, опираясь на костыль, она прошла к пустующей скамье для публики и осторожно села. На ней было простенькое платье, волосы аккуратно заплетены. Она смотрела прямо перед собой, на судью, её лицо было бледным, но спокойным.
Людмила и Сергей невольно обернулись на шорох. Людмила скривила губы, Сергей снова покраснел и отвернулся. Появление Ксюши нарушило их выверенный сценарий. В зале присутствовала не абстрактная «больная внучка-инструмент», а живой, хрупкий человек.
— У нас также есть свидетель, — сказала Светлана Аркадьевна, следуя плану, несмотря на неожиданное появление Ксюши. — Мы просим вызвать в суд Татьяну Игоревну Климову, сиделку, которая ухаживала за Верой Павловной.
Их адвокат поднял руку.
—Уважаемый суд, мы были уведомлены о данном свидетеле. Однако мы должны заявить, что данный свидетель является заинтересованным лицом, так как её услуги оплачивались ответчицей. Её показания не могут считаться объективными.
Судья посмотрела на Светлану Аркадьевну.
—Сторона ответчика может подтвердить факт оплаты?
—Может, — кивнула та. — Это не скрывается. Но факт оплаты не отменяет факта наблюдения. Татьяна Игоревна проводила с Верой Павловной по несколько часов в неделю на протяжении года. Она может дать оценку её психическому состоянию.
— Суд принимает во внимание заявление стороны истцов о заинтересованности свидетеля, — монотонно произнесла судья. — Показания будут учтены с соответствующей поправкой. Пригласите свидетеля.
Дверь открылась снова. Но вошла не Татьяна. Вошла Валентина Семёновна, наша соседка. Она шла, мелко перебирая ногами, её руки дрожали. Она не смотрела ни на кого, только на пол.
Людмила выпрямилась на стуле, её глаза сузились. Она явно не ожидала этого.
— Валентина Семёновна, — начала Светлана Аркадьевна, — расскажите, пожалуйста, суду, как часто вы общались с Верой Павловной в последний год её жизни.
—Часто… — прошептала старушка. — Я… я заходила. На чай. Она… она была хорошая. Ясная.
— Можете ли вы подтвердить, что Вера Павловна интересовалась текущими событиями, читала, вела осмысленные беседы?
—Она… она книги читала. Внучке сказки. И про политику… мы спорили иногда… — голос Валентины Семёновны дрожал всё сильнее. Она украдкой бросила взгляд на Людмилу и тут же отвела глаза, будто испугавшись.
— Свидетель, — вмешался адвокат истцов, вставая, — а не испытываете ли вы давление со стороны ответчицы? Не давали ли вам каких-либо обещаний за эти показания?
— Нет… я… — Валентина Семёновна задыхалась. — Я просто… как было…
—Вы можете отвечать конкретно, — настаивал адвокат. — Вас не предупреждали, что в случае дачи определённых показаний у ваших близких могут возникнуть проблемы? Например, у вашего внука?
Это была откровенная, наглая провокация. Судья нахмурилась.
—Вопрос не по существу, коллега.
—Напротив, ваша честь, он касается достоверности показаний.
Валентина Семёновна закрыла лицо руками. Её плечи затряслись.
—Я не могу… — всхлипнула она. — Простите… я не могу больше…
Она, не дожидаясь разрешения суда, поднялась и, почти бегом, вышла из зала. Её отступление было красноречивее любых слов. Запуганная, сломленная старушка. Их тактика сработала идеально.
В зале повисла тяжёлая тишина. Даже судья выглядела немного смущённой. Светлана Аркадьевна беспомощно развела руками. Ещё одна надежда рухнула.
И тогда поднялась Ксюша. Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, она встала, опираясь на костыль. Звук её шагов, глухой и чёткий, отдался в тишине зала. Все взгляды устремились на неё.
— Простите, — её голосок сначала прозвучал тихо, но был слышен отчётливо. — Я… я могу сказать?
Судья с удивлением посмотрела на неё.
—Вы кто?
—Я Ксения. Внучка Веры Павловны. Той… про которую все здесь говорят.
Людмила резко встала.
—Ваша честь! Это несовершеннолетняя, к тому же заинтересованное лицо! Её показания не могут…
—Пусть говорит, — неожиданно тихо, но твёрдо произнесла судья. Она смотрела на бледную, худенькую девочку с большими, серьёзными глазами. — Только кратко.
Ксюша кивнула. Она не смотрела на Людмилу, на Сергея. Она смотрела прямо на судью.
—Я не знаю, что такое «когнитивные нарушения». И что такое «корыстная цель». Я знаю, что бабушка любила меня. Она читала мне вслух, когда я не могла сама держать книгу. Она помнила все мои больницы, все лекарства. Она знала наизусть мою любимую сказку. А ещё… — голос Ксюши дрогнул, но она продолжила, — а ещё она говорила, что боится за меня. Боится, что когда её не станет, мне будет тяжело. Потому что мир… он бывает очень жестоким. Она хотела меня защитить. И все эти бумаги… они для меня не про квартиру. Они — последнее, что она могла для меня сделать. Как та сказка. Как её голос.
Она замолчала, переводя дыхание. В зале было так тихо, что слышался гул холодильника где-то в коридоре. Сергей уткнулся взглядом в свои колени, его шея покрылась красными пятнами. Людмила сидела, стиснув челюсти, её взгляд был устремлён в стену.
Судья несколько секунд молча смотрела на Ксюшу, потом кивнула.
—Спасибо. Присаживайтесь.
Она вытерла со лба невидимую каплю пота.
—На основании представленных доказательств и с учётом ходатайства стороны истцов, суд постановляет: назначить посмертную судебную психолого-психиатрическую экспертизу для определения возможности Веры Павловны осознавать значение своих действий и руководить ими в момент подписания спорного завещания. Следующее заседание назначить на 25 ноября. Заседание объявляется закрытым.
Удар молотка прозвучал как приговор. Мы не выиграли. Мы даже не проиграли. Мы лишь получили отсрочку, увязнув в ещё более сложной и унизительной процедуре. Экспертиза. Вскрытие медицинских тайн мамы после смерти. Это было последнее, чего она бы хотела.
Людмила и Сергей быстро собрали бумаги и вышли, не глядя на нас. Их адвокат бросил нам самодовольный взгляд.
Я подошла к Ксюше, которая снова сидела на скамейке, будто все силы её оставили.
—Пойдём, солнышко.
—Мама, я всё испортила? — спросила она шёпотом.
—Нет. Ты сказала самое главное. Спасибо.
Светлана Аркадьевна собрала свой портфель.
—Экспертиза — это лотерея, — тихо сказала она. — Они будут нанимать своих экспертов, мы — своих. Это война мнений. И очень дорогая война. Наталья Валерьевна, готовы ли вы к этому финансово и морально?
Я посмотрела на дочь, которая с трудом поднималась со скамьи, цепляясь за костыль. Я вспомнила мамин дневник, её чёткие записи. Вспомнила её письмо: «Борись. За неё».
— Готова, — ответила я. Не было в этом слове ни бравады, ни уверенности. Была лишь простая, неумолимая констатация факта. Отступать было некуда. Позади — только Ксюша.
Двадцать пятое ноября. Дата, которая въелась в сознание, как дата приговора. За месяц, прошедший после первого заседания, я прожила в состоянии лихорадочного ожидания. Экспертиза была назначена, но её проведение затягивалось — то не хватало каких-то документов, то специалисты были заняты. Адвокат Людмилы, как я и предполагала, использовал все связи, чтобы затянуть процесс и вымотать нас. Мои сбережения, которые я откладывала на операцию для Ксюши, таяли, уходя на гонорары Светлане Аркадьевне и предоплаты нашим собственным экспертам. Я продала старый мамин сервиз и свою хорошую шубу. Каждый день был борьбой за экономию и сохранение душевных сил. Ксюша замкнулась ещё больше, она почти не говорила о суде, но по ночам я слышала, как она ворочается и тихо плачет.
Зал суда был тем же. Та же пыль, те же запахи. Те же лица по другую сторону прохода. Но на сей раз у Людмилы появилось что-то новое в облике — едва уловимая тень уверенности, почти торжества. Она обменялась с адвокатом каким-то многозначительным взглядом. Сергей, напротив, выглядел измождённым и нервным, он грыз ногти — привычка из детства, которая вернулась к нему в эти месяцы.
Судья открыла заседание. Было объявлено, что экспертиза ещё не завершена в полном объёме, но представлены предварительные заключения от каждой из сторон. Как в страшной пародии, наши эксперты писали о «сохранности критического мышления и способности к сложным волеизъявлениям», их эксперты — о «возможных эпизодах спутанности сознания на фоне соматической патологии». Война бумаг. Война мнений. Тупик.
— Уважаемый суд, — начал адвокат истцов, вставая, — как мы видим, даже коллеги-эксперты не могут прийти к однозначному выводу. Это лишний раз подтверждает нашу позицию: состояние истицы было пограничным, нестабильным. В такой ситуации нотариальное заверение теряет свою безусловную силу. Мы вновь настаиваем на признании завещания недействительным и применении норм о наследовании по закону.
Он сел. Казалось, всё идёт по их сценарию. Затянуть, измотать, утопить в бюрократической трясине.
Светлана Аркадьевна поднялась. Она выглядела усталой, но собранной.
—Уважаемый суд, мы не отрицаем наличие у Веры Павловны заболеваний. Но мы отрицаем их влияние на её способность принимать взвешенные решения относительно своей собственности. Помимо экспертных мнений, которые действительно носят вероятностный характер, существуют прямые свидетельства её ясного ума и твёрдой воли. Мы просим приобщить к делу дневниковые записи истицы, которые велись ей в последний год жизни.
Она протянула судье ту самую потрёпанную тетрадь в клеточку. Судья, нехотя, взяла её и начала листать. Я видела, как лицо Людмилы на мгновение исказилось лёгким недоумением. Она не знала о существовании этого дневника.
— Что это за записи? — спросила судья.
—Это личные заметки Веры Павловны, — пояснила Светлана Аркадьевна. — В них отражены её бытовые заботы, расходы, наблюдения. Обратите внимание на даты, на логику записей, на отсутствие каких-либо бредовых идей. Это записи абсолютно здравомыслящего человека.
Адвокат противоположной стороны фыркнул.
—Дневник мог быть написан в «светлые» промежутки. Или вовсе подделан. Это не является доказательством её состояния на конкретный момент подписания завещания.
Судья, полистав тетрадь, отложила её.
—Доводы сторон по поводу дневника судом зафиксированы. Продолжайте.
Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Ещё один шанс уходил в песок.
И тогда Светлана Аркадьевна сделала паузу. Она посмотрела на меня, как бы спрашивая разрешения на последний, отчаянный ход. Я едва заметно кивнула. Мы обсудили это накануне. Риск был огромен, но другого выхода не было.
— Уважаемый суд, — голос моего адвоката прозвучал твёрже, — существует ещё один вид доказательств. Не опосредованных записями, а прямых. Видеозапись. Мы представляем суду цифровые материалы, снятые самой Верой Павловной и хранившиеся у неё.
В зале повисла гробовая тишина. Людмила резко выпрямилась. Сергей перестал грызть ногти и уставился на нас.
— Что это за материалы? — настороженно спросила судья.
—Это видеодневник, — чётко произнесла Светлана Аркадьевна. — Вера Павловна, с помощью внучки Ксении, освоила функцию видеозаписи на своём планшете. Последний год она периодически делала короткие обращения. В основном, для своей дочери Натальи и внучки. Мы просим приобщить к делу флеш-накопитель и предоставить суду возможность просмотреть ключевые фрагменты, имеющие отношение к данному спору.
На лице адвоката истцов появилось замешательство.
—Ваша честь! Это неприемлемо! Неизвестно, кем, когда и при каких обстоятельствах были сделаны эти записи! Это провокация!
— Записи содержат временные метки, — парировала Светлана Аркадьевна. — Их подлинность можно проверить технической экспертизой. Но мы готовы воспроизвести их прямо сейчас, в зале суда, чтобы развеять все сомнения.
Судья долго смотрела то на одного адвоката, то на другого. В её усталых глазах промелькнуло любопытство.
—Суд склонен удовлетворить ходатайство стороны ответчика. Предоставьте материалы.
Технический сотрудник суда установил ноутбук и проектор. Белая стена за судьёй превратилась в экран. Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Ксюша, сидевшая рядом, негромко ахнула. Она тоже не знала об этом.
На экране появилось изображение. Мамина гостиная. Она сидит в своём любимом кресле у окна. На ней тёплый домашний халат, на колях — плед. На экране в углу светилась дата — почти ровно год назад. И время.
И она заговорила. Голос был немного слабее, чем я помнила, но абсолютно ясным, без тени дрожи или невнятности.
—Ну вот, Ксюшенька научила меня, старую, эту штуку включать. Говорит, будешь, бабуль, скучать — включишь и посмотришь на нас. А я, может, и на себя посмотрю, на память. Сегодня… сегодня была у нотариуса. Составила всё, как задумала.
Я замерла. Людмила перестала дышать.
Мама на экране смотрела прямо в камеру. Её взгляд был сосредоточенным, глубоким.
—Если смотрят это мои дети, Людмила и Сергей, то знайте: я делаю это на трезвую голову и в твёрдой памяти. Я люблю вас. Но вы — состоялись. У вас есть дома, работа, семьи. Вы приезжали редко, звонили по обязанности. И я не виню вас. У каждого своя жизнь. Но у Наташи… у Наташи жизнь — это Ксюша. Девочка, которой нужна защита даже тогда, когда меня не станет. Квартира и деньги… это не подарок. Это щит для неё. Чтобы не зависеть ни от кого. Чтобы могли лечиться, учиться, жить. Я всё обдумала. Это моя последняя воля. И я прошу вас… не оспаривайте её. Примите. Как данность.
Она помолчала, глядя куда-то вдаль, потом снова в камеру.
—А если всё же начнётся тяжба… что ж. Пусть это видео будет моим последним словом. Судье, адвокатам, всем. Я, Вера Павловна, в здравом уме и твёрдой памяти, подтверждаю: это моё решение. И я ни под чьим влиянием не нахожусь. Разве что под влиянием любви к моей внучке. На этом всё.
Запись прервалась. В зале стояла абсолютная, оглушающая тишина. Никто не шевелился. На экране замерла пауза, а затем видео перемоталось автоматически, показав другой фрагмент, датированный двумя месяцами позже. Мама сидела за столом, перед ней чашка чая. Она что-то записывала в тетрадь, затем подняла голову и улыбнулась.
—Опять забыла, куда пенсию положила. Старость не радость, Наташ. Но завещание своё я не забуду. Оно лежит у Люды. Пусть хранит. Интересно, как она лицо скривит, когда прочтёт… Жаль, не увижу.
Она рассмеялась, лёгким, живым смехом, которого я так давно не слышала. И этот смех прозвучал в мёртвой тишине зала суда как взрыв.
Звук вывел всех из ступора. Первым дрогнул Сергей. Он издал странный, сдавленный звук, вроде всхлипа, и закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.
Людмила сидела, окаменев. Её идеально нанесённый макияж не мог скрыть мертвенную бледность кожи. Глаза, широко раскрытые, смотрели на экран, где уже был чёрный фон. В них читалось нечто большее, чем ярость или расчёт. Читался ужас. Ужас от того, что её собственная мать, из могилы, так хладнокровно и методично разбила в прах все её построения. Эта живая, ироничная, любящая женщина на видео не имела ничего общего с образом «слабоумной старухи», который Людмила так старательно создавала.
Их адвокат был первым, кто попытался что-то сказать. Он вскочил, но слова застревали у него в горле.
—Это… это нужно проверить… Монтаж… Техническая экспертиза…
Но его голос прозвучал жалко и неубедительно. Даже судья смотрела на него с нескрываемым скепсисом. На её лице впервые за всё время процесса появилось нечто, кроме профессиональной отстранённости — человеческое потрясение и, возможно, отвращение.
И тут произошло нечто неожиданное. Дверь в зал суда тихо открылась, и вошла женщина. Невысокая, в простой куртке, с испуганным, но решительным лицом. Это была Татьяна. Сиделка.
— Простите, что без вызова, — тихо сказала она, обращаясь к судье. — Я… я Татьяна Климова. Я ухаживала за Верой Павловной. Я должна сказать.
Людмила резко обернулась. В её взгляде вспыхнула чистая, неконтролируемая ненависть.
—Вы! Вам же заплатили за молчание!
—Заплатили, — кивнула Татьяна, её голос крепчал. — И я взяла. Из-за страха. Мне угрожали, говорили, что я больше нигде не найду работу. Но… я смотрела эти видео. Я видела её. И я не могу больше молчать.
Она повернулась к судье.
—Она была абсолютно адекватна. Мы с ней разговаривали о жизни, о детях. Она переживала за внучку. Она знала все свои лекарства и зачем они. Она шутила. И да, она говорила про завещание. Говорила, что это её главное дело, чтобы внучка была защищена. А ещё… — Татьяна посмотрела прямо на Людмилу, — а ещё она плакала однажды. После того как вы позвонили, поссорились с ней из-за того, что она не хочет продавать дачу. Она сказала мне: «Дочка считает, что я уже ничего не соображаю. А я всё соображаю. И вижу, кто мне друг, а кто… просто ждёт своей доли».
В зале воцарился хаос. Адвокат истцов что-то кричал о нарушении процедуры. Сергей рыдал, не стесняясь слёз. Людмила, побледневшая как полотно, вдруг вскочила и, не сказав ни слова, резко направилась к выходу. Она шла, высоко подняв голову, но её походка была походкой человека, бегущего с поля боя.
Судья ударила молотком, требуя порядка. Когда шум немного утих, она обвела взглядом зал. Её взгляд остановился на мне, потом на рыдающем Сергее, на стоящей Татьяне.
— Материалы, представленные стороной ответчика, — видеозаписи и показания свидетеля, — носят исключительный характер, — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучала не роботоподобная интонация, а твёрдость. — Они напрямую подтверждают дееспособность и осознанность воли завещателя. В связи с этим, суд считает дальнейшее проведение посмертной экспертизы нецелесообразным.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
—На основании изложенного, руководствуясь статьями Гражданского кодекса Российской Федерации, суд постановляет: в удовлетворении исковых требований Людмилы Викторовны и Сергея Викторовича — отказать. Завещание Веры Павловны признаётся действительным в полном объёме. Наследственное имущество переходит в собственность Ксении Валерьевны.
Удар молотка на этот раз прозвучал иначе. Не как точка в длинной процедуре, а как акт восстановления справедливости. Тишина, последовавшая за ним, была уже иной — тяжёлой, но очищающей.
Я не чувствовала радости. Только огромную, всепоглощающую усталость и пустоту. Я обернулась к Ксюше. Она смотрела на меня, и по её лицу текли слёзы, но это были слёзы облегчения.
Сергей поднял заплаканное лицо. Наши взгляды встретились. В его глазах уже не было ненависти. Там было что-то сломанное, стыдливое и бесконечно далёкое. Он ничего не сказал. Просто встал и, пошатываясь, вышел вслед за своей сестрой, которая уже скрылась за дверью.
Адвокат истцов что-то бубнил, судорожно собирая бумаги в портфель. Его уверенность испарилась.
Я подошла к Татьяне.
—Спасибо вам. Вы… вы были очень смелой.
—Это я должна просить прощения, — прошептала она. — Я взяла их деньги. Я… я отдам.
—Не надо. Просто забудьте. И живите спокойно.
Светлана Аркадьевна положила руку мне на плечо.
—Поздравляю, Наталья Валерьевна. Это была очень тяжёлая победа.
—Это была победа мамы, — тихо ответила я. — Она всё предвидела. Даже это.
Мы вышли из здания суда в хмурый ноябрьский день. Моросил холодный дождь. Я накинула на Ксюшу плащ, прикрывая её от сырости.
— Всё кончилось, мама? — спросила она, прижимаясь ко мне.
—Нет, солнышко, — ответила я, глядя на серое небо. — Суд кончился. Но ничего не кончилось. Просто теперь у нас есть твой щит. Теперь мы можем жить дальше.
И мы пошли по мокрому асфальту, не оглядываясь на мрачное здание суда. У нас впереди была жизнь. Разрушенная, израненная, но наша. И защищённая волей той, чья любовь оказалась сильнее смерти и человеческой подлости.
Тишина после битвы оказалась гулкой и непривычной. Не нужно было каждое утро проверять почту в ожидании повесток, не звенел телефон с неизвестных номеров, в квартире больше не пахло стрессом и страхом. Но и покоя не наступило. Была пустота, которую предстояло чем-то заполнить.
Первые недели после суда я жила на автопилоте. Оформила вступление Ксюши в наследство, съездила с ней к нотариусу. Ключи от маминой квартиры лежали у меня в сумке тяжёлым грузом. Я не решалась туда идти. Каждая комната там была теперь немым укором — не нам, а им. И напоминанием о маме, которую я слишком сильно любила, чтобы делить её память на «до» и «после».
Ксюша понемногу возвращалась к жизни. В школе, после того как судебное решение стало известно (а новость, конечно, разнеслась), травля прекратилась. Одноклассники смотрели на неё с неловким любопытством, учителя — с сочувствием. Но для неё главным было то, что мама перестала по ночам плакать в ванной, приглушая звук воды.
Однажды вечером, когда мы пили чай, она спросила:
—Мама, а мы когда-нибудь переедем в бабушкину квартиру?
Я посмотрела на наш уютный,немного тесный дом, на знакомые трещинки на потолке, на её рисунки на стене.
—Не знаю. Может быть. А ты хочешь?
—Я хочу, чтобы там снова пахло пирогами, а не ссорами, — тихо сказала она. — И чтобы твой телефон не звонил по ночам.
Её слова стали тем толчком, который заставил меня действовать. Я пошла в ту квартиру не одна. Мы пошли вместе. Открыли дверь. Застоявшийся воздух, пыль на солнце. След от телевизора на стене всё ещё был виден. Я распахнула окна. Осенний холодный ветер ворвался в комнату, сдувая с поверхностей серую пелену забвения.
—Вот что, командир, — сказала я Ксюше. — Первое задание: найти все бабушкины рецепты. Второе: выбрать один. Третье: испечь.
Мы нашли старую тетрадь с вырезками из журналов «Работница». Ксюша выбрала шарлотку. И вот, спустя месяцы, в маминой кухне снова запахло яблоками, корицей и тёплым тестом. Мы ели её прямо с противня, сидя на табуретках, и молчали. Это было начало. Не возврата — того не вернуть. А начала новой жизни в старых стенах.
Тем временем мир, в котором существовали Людмила и Сергей, дал трещины. Узнала я об этом не от них — от тёти Кати, которая, осмелев после суда, сама позвонила, полная покаянного жара.
—Наташ, родная! Я же всегда знала, что ты права! Это Людка с Серёгой совсем совесть потеряли! И знаешь, что сейчас? У них самих крах!
Оказалось, что муж Людмилы, Анатолий, тот самый «холодный расчёт», попал под служебную проверку. Кто-то из «доброжелателей», возможно, конкуренты, узнав о громком скандале и его участии в нём (угрозы соседке, давление на сиделку — всё это косвенно всплыло), использовал это против него. Его отстранили от должности, начали копаться в делах. Исчезла та самая «широкая сеть связей», которой он так кичился.
Людмила, лишившись статуса жены важного чиновника, замкнулась. Она удалила все свои посты о «предательстве» и «несправедливости», но цифровой след, как и человеческая память, никуда не делся. Её репутация в том кругу, который она так ценила, была безнадёжно испорчена. Говорили, что она продала дачу — ту самую, из-за которой ссорилась с матерью, — чтобы оплачивать услуги новых адвокатов для мужа. Ирония судьбы была беспощадной.
С Сергеем история была иной, более простой и горькой. Его жена, та самая истеричная и меркантильная женщина, увидела в провале суда не трагедию, а подтверждение его слабости. «Лох, а не мужчина! Даже с сестрой-одиночкой не смог справиться!» — кричала она, как рассказала знакомая, жившая в их подъезде. Скандалы стали ежедневными. В итоге она забрала детей и уехала к матери. Сергей остался один в пустой квартире, с долгами, взятыми на судебные издержки, и с выжженной внутри пустотой.
Он позвонил мне ровно один раз. Голос его был глухим, пьяным или просто безжизненным.
—Наташа.
—Сергей.
—Я… — он замолчал, и в тишине я услышала, как он шмыгает носом. — Я не прощения просить. Не имею права. Просто… скажи Ксюше… что я… что дядя Серёжа… был дурак. Конченный дурак. И пусть она никогда не прощает. Ладно?
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Я не перезванивала. Некоторые мосты сгорают дотла, и тушить уже нечего. Иногда единственное, что можно сделать, — это не ходить по опасному пеплу.
Прошло почти полгода. Зима сменилась ранней, хрупкой весной. Мы с Ксюшей медленно обживали мамину квартиру. Я не стала продавать нашу старую, сдала её молодым специалистам. Эти деньги, вместе с мамиными вкладами, составили тот самый «щит», о котором она говорила. Фонд на лечение, на учёбу, на будущее.
В день рождения мамы мы поехали на кладбище. Несли скромные цветы — мимозу, которую она так любила. Воздух уже пахл талым снегом и надеждой.
Мы постояли у камня, помолчали. Потом Ксюша, опираясь на костыль, осторожно положила свою ладонь на холодный гранит.
—Спасибо, бабуля. За щит.
У меня в горле встал ком.Я ничего не сказала. Просто положила руку ей на плечо.
Когда мы шли обратно к машине, между старых деревьев мелькнула знакомая фигура в чёрном пальто. Людмила. Она шла одна, держа в руках роскошный, неуместно пышный букет из тепличных роз. Увидев нас, она замедлила шаг, потом вовсе остановилась. Мы оказались в десяти шагах друг от друга на узкой аллее. Отступать было некуда.
Она выглядела постаревшей на десять лет. Под глазами — глубокие тени, в руках — лёгкая дрожь. Но осанка по-прежнему была прямой, а взгляд — тем же ледяным осколком. В нём не было ни раскаяния, ни смирения. Была лишь знакомая, бесконечная претензия к миру.
Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд. Ксюша невольно прижалась ко мне.
—Навещаешь? — наконец произнесла я, просто чтобы разрядить невыносимую тишину.
—У меня есть право, — отрезала она. Голос был сухим, без интонаций. — Это моя мать.
—Никто не оспаривает.
Она перевела взгляд на Ксюшу,скользнул по её костылю, по лицу. Что-то дрогнуло в её уголке губ — нечто, похожее на самое жалкое подобие усмешки.
—Ну что, победительница? Довольна?
Ксюша ничего не ответила,только ещё сильнее вжалась в мою сторону.
— Людмила, хватит, — тихо сказала я. — Всё кончено.
—Для тебя — кончено, — она сделала шаг вперёд, и от неё повеяло холодом. — А для меня? Муж под следствием, репутация… насмешки за спиной. Вся жизнь пошла под откос. Из-за чего? Из-за каких-то метров и денег, которые теперь будет проматывать…
—Замолчи, — мой голос прозвучал спокойно, но с такой силой, что она на мгновение отступила. — Ни одного слова о моей дочери. Ты проиграла не из-за метров. Ты проиграла, потому что мама увидела тебя насквозь. Ещё тогда. И мы все теперь тебя увидели.
Она стояла, сжимая стебли роз так, что, казалось, сломает их. Её лицо исказила гримаса боли, гнева и чего-то ещё, что она никогда не позволит себе признать.
—Семьи теперь нет, — выдохнула она, и в этом не было сожаления, это был приговор.
—Она исчезла не тогда, когда мама написала завещание, Люда, — сказала я, беря Ксюшу за руку и обходя её. — Она умерла тогда, когда ты перестала быть человеком. А я — просто поставила крест.
Мы пошли дальше по аллее, оставляя её застывшую фигуру с бесполезными роскошными розами. Я не оглядывалась. Сзади не раздалось ни звука.
В машине Ксюша спросила:
—Мама, а мы её когда-нибудь простим?
Я завела двигатель,глядя в лобовое стекло на проталины и голые ветви.
—Прощение — это не для них. Это для нас. Чтобы не носить их злость внутри. Но для этого нужно время. Много времени.
Мы выехали за ворота кладбища. Впереди был город, шумный, равнодушный, живой. Наша жизнь. Со шрамом на сердце, но с целым щитом в руках. Мамин щит.
А вечером, уже дома, когда Ксюша заснула, я зашла в гостиную. В ящике старого комода, среди наших новых документов, лежал тот самый маленький ключ. Ключ от потайного ящика в маминой стенке. Я взяла его в ладонь. Металл был холодным.
Я не выбросила его. И не спрятала навсегда. Я положила его в шкатулку, где хранились мамины серьги и папины ордена. На всякий случай. В нашей семье теперь я была всем: и матерью, и дочерью, и сторожем этого хрупкого, выстраданного мира.
И ключ, я знала, напоминал не об угрозе. Он напоминал о цене, которую мы заплатили за право просто жить. И о том, что эту цену мы больше никому и никогда не позволим назначить за нас.