Запах мандариновой кожуры смешался с ароматом её новых духов — горьковатых и чужих. Именно в эту секунду, глядя, как её рука механически счищает белую плёнку с дольки, Артём понял, что праздника не будет.
Снег за окном падал густо и бесшумно, словно засыпая город ватной пеленой. В квартире пахло ёлкой, имбирным печеньем и этим новым, резковатым парфюмом Лики — «Чёрный Опал», как она с гордостью сказала неделю назад, будто это было достижение. Артём поправил салфетку на столе, в сотый раз проверяя, ровно ли стоят бокалы. На двоих. Странно, как эта цифра «два» за последние месяцы превратилась из тёплого «мы» в холодный отчёт: два стула, две тарелки, две одинокие свечи, два параллельных существования под одной крышей.
Лика подошла к окну, спиной к нему, к столу, к их традиции. На ней было то самое тёмно-синее платье, которое он подарил год назад — тогда оно выглядело на ней счастливым. Теперь складки на спине лежали строго, как складки на занавеске.
— Снег красивый, — сказала она в стекло, и её голос был плоским, как экран телефона, в который она смотрела последние месяцы чаще, чем в его глаза.
— Да, — отозвался Артём. — Говорят, к полуночи будет метель.
Молчание. Оно стало третьим, незваным гостем за их столом. Раньше они болтали, перебивая друг друга, строили планы на год, вспоминали смешные случаи. Год назад Лика, смеясь, вытирала пену шампанского с его подбородка. Теперь она изучала снег, а он — линию её плеч, напряжённую и отстранённую.
— Как дела у Марины? — спросил он, просто чтобы разбить тишину.
— Нормально, — коротко. — Готовятся к корпоративу.
— А у нас что, не корпоратив? — попробовал пошутить он.
Лика обернулась. В её глазах, отражавших огоньки гирлянд, не было ни улыбки, ни досады. Была усталость. Та самая, что копилась с сентября, с её нового проекта и этих вечных «совещаний», которые заканчивались далеко за полночь. Новых подруг, о которых он знал только по именам в мессенджере — «Катя К.» и «Анна С.» с её телефона, который она теперь клала экраном вниз. Вселенная их общих шуток, взглядов, запахов медленно схлоповалась в чёрную дыру этого молчания.
— Прости, я не в настроении, — сказала она, возвращаясь к столу, но не садясь. Её пальцы скользнули по спинке стула, будто проверяя, не пыльный ли. — Я, может, лягу пораньше. Голова болит.
«Опять», — пронеслось у него в голове. «Третий раз за неделю. Восьмой — за месяц». Он видел, как её взгляд упёрся в часы на стене. Полдесятого. До Нового года — два с половиной часа. Целая вечность в этой ледяной тишине.
— Лик, — голос его сорвался, выдавая ту трещину, что он скрывал неделями. — Давай поговорим. Просто… поговорим. Как раньше.
Она медленно подняла на него глаза. И в них он прочитал не злость, а страх. Животный, холодный страх, от которого у него сжалось всё внутри.
— О чём, Артём? — тихо спросила она. — О том, какой красивый снег? О том, что печенье удалось? У нас же всё хорошо.
«Всё хорошо» — это было новое заклинание, их семейный пароль для самоуничтожения. Всё хорошо, когда ты засыпаешь один. Всё хорошо, когда за обедом ты рассказываешь анекдот, а она просто кивает. Всё хорошо, когда между вами вырастает стена из невысказанных «почему?» и «что случилось?».
— Нет, — выдохнул он, и это «нет» прозвучало громче, чем бой курантов за окном у соседей. — Всё не хорошо. Ты не смотришь на меня. Ты исчезла. Я живу с тенью женщины, которую люблю. Я не знаю, что думать. Я уже думаю самое худшее. Про эти твои поздние «совещания». Про этих Кать и Анн. Я… я даже проверял кредитку. Искал незнакомые платежи. Ты представляешь? Я опустился до этого.
Он ждал взрыва, оправданий, слёз. Но Лика лишь побледнела ещё сильнее, её пальцы впились в спинку стула так, что побелели костяшки.
— И что ты нашёл? — её шёпот был едва слышен.
— Ничего. Только оплату этого твоего нового парфюма. «Чёрный Опал». — Он горько усмехнулся. — Символично. Тёмный, непрозрачный, чужой.
Лика отшатнулась, как от удара. Она закрыла глаза, и по её щеке, наконец, скатилась слеза. Одна. Словно вытесненная невыносимым внутренним давлением.
— Я не изменяю тебе, Артём, — произнесла она с такой обречённой ясностью, что ему стало страшнее, чем если бы она сказала «да».
— Тогда что?! — вскричал он, вставая. Звон бокалов от его движения прозвучал, как похоронный перезвон. — Что происходит? Болезнь? Долги? Ты вляпалась во что-то? Скажи! Я твой муж! Я буду решать это с тобой, что бы ни было!
— Ты не сможешь это решить, — она покачала головой, и в её голосе зазвучала бездонная, тоскливая нежность, от которой сердце разорвалось на части. — Это… не решается.
Он подошёл к ней, схватил за руки. Они были ледяными.
— Лика, умоляю. Убей, но не мучай незнанием. Я сойду с ума.
Она долго смотрела на его руки, держащие её, будто впервые видя эту связь. Потом медленно высвободилась.
— Я не на работе была в те поздние дни, — начала она, глядя куда-то мимо него, в прошлое. — Я ходила по детским магазинам. Просто смотрела. На коляски. На крошечные комбинезончики. Сидела на лавочках у детских площадок и смотрела, как играют другие.
Артём замер, не понимая.
— Детские?.. Зачем?
Лика подошла к комоду, взяла старую фоторамку — их общую, с Крыма, где они оба загорелые и мокрые смеются в объектив. Она провела пальцем по стеклу, по своему смеющемуся лицу.
— Три месяца назад я была у врача, — сказала она ровно, без интонации. — И ещё у трёх других. Все сказали одно и то же. Мой организм… У меня ранний климакс, Артём. Это не лечится. Это навсегда. Детей у нас не будет. Никогда.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки разбитой ёлочной игрушки. Гул в ушах. Мерцание свечей. За окном кто-то радостно крикнул: «С Новым годом!»
Артём пытался что-то сложить в голове: её уходы, молчание, отчуждение, новый парфюм — как броня, как попытка стать другой женщиной, не той, что потерпела поражение. Её страх быть неполноценной. Её ужас сказать ему, разрушить их общую мечту о семье, которая тихо жила в каждом их разговоре о будущем.
— Почему… почему ты не сказала сразу? — выдавил он.
— Потому что видела, как ты смотришь на детей наших друзей. Потому что боялась, что твоя любовь ко мне была с условием. Что ты останешься из чувства долга. А я… я не вынесу твоей жалости, Артём. Не вынесу, если ты будешь смотреть на меня и видеть не меня, а эту… ошибку природы.
Она говорила, и с каждой фразой та стена между ними не рушилась, а, наоборот, вырастала, становясь понятной, монументальной и оттого ещё более страшной. Это была стена из её боли, которую она возвела в одиночку, и из его не видения, его глухой, мужской уверенности, что проблема всегда где-то вовне — в другом человеке, в работе, в увлечении.
Он подошёл, хотел обнять её, но она скрестила руки на груди — окончательный, непреодолимый барьер.
— Не надо. Пожалуйста. Я не для жалости говорила.
— Это не жалость! — голос его сломался. — Это наша беда! Общая!
— Нет, — она покачала головой. — Это моё тело. Моя беда. Ты свободен.
«Свободен». Это слово в канун Нового года прозвучало как приговор.
За окном начался настоящий фейерверк. Вспышки розового, зелёного, золотого света проникали в комнату, на мгновения освещая её застывшее, мокрое от слёз лицо и его потерянное. Они стояли в самом центре всеобщего ликования, в двух шагах друг от друга, разделённые бездной внезапно обрушившегося будущего.
— Что нам делать? — прошептал он, и вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.
Лика посмотрела на догоревшие свечи, на их праздник, который не состоялся.
— Я уеду к маме на неделю. Тебе нужно подумать. Всё, что ты чувствуешь — злость, разочарование, обиду… Всё это законно. Прими это. А потом решай… решай, можешь ли ты смотреть на меня дальше. Зная это.
Она не стала ждать его ответа. Медленно, словно сквозь воду, пошла в спальню собирать вещи. Артём остался один в гостиной, под аккомпанемент чужих праздничных криков и хлопушек. Он смотрел на два бокала с безнадёжно остывшим шампанским. На две догоревшие свечи, чадившие тонкими чёрными нитями.
Ровно в полночь его телефон завибрировал с поздравлениями. Он не читал. Он слышал, как в прихожей щёлкнул замок. Как наступила тишина, полная, абсолютная, нарушаемая только биением его собственного сердца.
Он подошёл к окну. Внизу, из подъезда, вышла маленькая фигурка с чемоданом. Она остановилась, посмотрела на их окно, но он стоял в темноте, и она не могла его видеть. Потом повернулась и пошла по снегу, увязая в сугробах, растворяясь в метели и разноцветных вспышках чужих фейерверков.
Новый год наступил. А что будет дальше — он не знал. У него было семь дней. Семь дней тишины, чтобы попытаться разобрать в душе руины их общих планов и найти среди них фундамент для чего-то нового. Или понять, что его больше нет.
P. S. Спасибо за прочтение, лайки, донаты и комментарии!