Когда моя дочь первый раз пришла из школы, шмякнула рюкзак в коридоре и спросила:
— Мам, а если меня никуда не зовут, это значит, я страшная?
…я поймала себя на том, что открыла рот — и из него вывалилась фраза моей собственной матери:
— Нормальная девочка, когда её зовут на свидание, должна подумать: «Куда бы тебя впихнуть, дружок, у меня и так всё забито». А не бросаться, как с голодного края. Он должен понимать, что ты и без него жила.
Дочь посмотрела на меня так же, как я лет в пятнадцать смотрела на свою маму:
«Ты вообще в реальности живёшь, женщина?»
И меня накрыло флэшбеком.
Мама свои лекции обычно читала у плиты. На одной конфорке суп, на другой — жарится картошка, третья — под чайник, и ты между всем этим с чистилкой в руках.
— Смотри, — говорила она, переворачивая котлеты. — Когда тебя кто-то позовёт в кино, у тебя в голове должно щёлкнуть: а я вообще когда смогу? У меня же английский, книги, подруга Лена, там ещё бабушке помочь…
Я сидела над тазиком с картошкой и думала ровно одно:
«Да хоть бы кто позвал, мам. Ты мне сейчас говоришь, как актрисе с плотным графиком, а у меня — дом, школа и кошка. Какое “выкроить вечер”, ты о чём вообще?»
— Нехорошо, — продолжала она, — когда девочка всю неделю сидит в четырёх стенах и только и ждёт, что вдруг позвонят. Такое сразу видно, поверь.
Я не верила ни секунды.
Гораздо позже, уже когда мама умерла, я поймала себя на том, что вспоминаю именно эти её фразы. Не какие-нибудь высокие речи, а вот это приземлённое: «Нехорошо, когда кроме романа — пусто».
Тогда мне это казалось скучной мораллью. Сейчас — инструкцией по выживанию.
Первый «почти настоящий» парень у меня нарисовался на втором курсе. Саша.
Не принц, конечно: обычный такой, в худи и кедах, вечно с шуткой, немножко хамоватой, но смешной. Мы познакомились на какой-то общей паре, он одолжил у меня конспект, вернул с неровным смайликом на полях и подписью: «Самый красивый почерк в группе». Всё, конечно, было написано моими куриными лапами, но мне тогда было всё равно — приятно.
Когда он первый раз написал:
«Ты вечером свободна? Пошли куда-нибудь» — я и раньше не особенно была занята, но так постаралась всё подчистить, что, кажется, освободила даже прошлую среду и следующий вторник.
Пары? «Да ладно, один раз можно».
Дежурство в библиотеке? «Ой, девчонки, подмените».
Поездка с подругами? «Девы, сорян, потом как-нибудь».
Мне казалось, это нормально: ну нравится человек — что тут думать? Конечно, всё остальное отходит на второй план. Любовь же.
Прошло пару месяцев.
Я заметила странную вещь: у Саши расписание как было, так и осталось. Он учился, работал, ходил на свой баскетбол, ездил к другу в другой конец города. А я постепенно переселилась в режим ожидания.
Он мог позвонить в десять вечера и спросить:
— Не спишь? Погнали к ребятам, посидим.
Я уже в пижаме, маска на лице, голова грязная, завтра зачёт. И всё равно:
— Да, конечно, сейчас соберусь.
Он мог написать: «Слушай, завтра не получится, завал на работе».
И это означало не «освободился вечер», а «вечер свободен, но пустой, потому что других планов у меня нет».
Самый показательный эпизод был зимой.
Я сварила пасту, открыла банку томатного соуса, натёрла сыр, села ждать: мы договорились посмотреть фильм, ура, домашний уют.
Час — его нет.
Пишу: «Ты где?»
Ответ через полчаса: «Ооо, прости, нас коллега позвал, мы в бар заскочили. Ты не обидишься?»
Я смотрю на кастрюлю макарон, на остывающий чай и вижу в отражении микроволновки девочку в его футболке, с зачёсанными кое-как волосами, которая освободила всё, что можно, под этот вечер. И сейчас сидит одна на кухне, как дежурный сторож.
Написала ему: «Конечно, отдыхай».
Поставила телефон экраном вниз.
И в голове вдруг очень отчётливо всплыло:
«Нехорошо, когда девушке, кроме романа, нечем себя занять. Такое сразу чувствуется».
Он почувствовал.
Не то, что я страдаю, — наоборот. Что он мне нужен больше, чем я себе.
И в этот момент в отношениях баланс всегда едет.
Кончилось всё банально и некрасиво.
Он встретил другую — девушку с нашего факультета, такую… собранную. У неё были практики, проекты, курсы, свои планы. Она не могла сорваться в бар в любое время, потому что у неё с утра собеседование. И ему это вдруг стало интересно.
Я по страдавшему сценарию отыграла всё:
рыдания в подушку, полные чаты жалоб, «никого больше не полюблю» и «все мужики одинаковые».
Сначала это даже казалось содержанием жизни.
А потом я поймала себя на том, что сижу дома третий день, смотрю в одну точку и мне не то что без Саши плохо — мне вообще скучно. Пусто. Скучно и стыдно.
И тут как будто кто-то выключатель щёлкнул:
«Подруга, ты же сейчас страдаешь не по великой любви. Ты страдаешь от того, что у тебя больше ничего нет».
Я не просветлела за один день.
Это не история «утром проснулась — и стала богиней тайм-менеджмента».
Сначала я просто согласилась пойти с подругой на рисование.
Она давно ходила на курсы скетчинга, звала меня сто лет. Я всё отнекивалась: «У меня Саша, у меня дела, у меня некогда». Тут неожиданно стало очень даже некогда… чем-то заниматься, кроме себя.
В студии пахло бумагой и кофе. Люди рисовали кружки, людей, ботинки. Я сидела и выводила свой первый в жизни приличный стакан с бликами — и вдруг поймала странное ощущение: вот я здесь, карандаш в руке, голова наконец занята чем-то конкретным. И никто не обязан писать мне смски, чтобы я чувствовала себя живой.
Потом меня позвали помочь на празднике в детской больнице: нужно было наряжаться в дурацкие костюмы и раздавать шарики. Я пришла «разик помочь» и осталась на год. Когда ты держишь за руку ребёнка после очередной “химии”, а он спрашивает: «Ты завтра придёшь?» — как-то резко отпадает желание ночами разбирать, почему тебе не ответили в мессенджере.
Параллельно подтянулась учёба. Я перестала переносить экзамены «под Сашу», потому что Саши больше не было. Нашлась подработка. Появились какие-то свои маленькие ритуалы: по средам тренировка, по пятницам кино с подругой, по воскресеньям — рисунок или книжка в кафе.
И вот в этот момент случилось то, что всегда случается, как только ты перестаёшь сидеть в засаде у телефона.
Он объявился.
Сначала Саша:
«Ты куда пропала? Давай увидимся, скучаю».
Потом ещё пара людей всплыли:
тот самый сосед — «что-то давно не гуляли», одногруппник — «пошли в театр, лишний билет»: там, сям приглашают.
Нет, я не стала немедленно богиней с гаремом. Но чётко увидела: как только в твоей жизни появляется что-то кроме ожидания, у тебя меняется энергетика, выражение лица, всё вместе. И люди это считывают.
С кем хочется пойти в кафе?
С человеком, у которого хотя бы есть о чём рассказать, кроме того, как он три недели ждал одного сообщения.
И да, в какой-то момент у меня появился муж. Обычный, живой, с привычками, которые иногда бесят, и руками, которые иногда очень вовремя. У нас есть дети, работа, вечный неуложенный плед на диване и список дел на холодильнике, который никогда не заканчивается.
И всё равно — я помню ту кухню, ту холодную пасту и ту девочку в чужой футболке. Она теперь в моей голове сидит как картинка «так больше не надо».
Про мужчин — отдельный разговор.
У меня есть знакомый, назовём его Витя.
Очень яркий пример того, как это выглядит «в зеркале».
Витя когда-то хорошо зарабатывал, был душой компании. Потом уволился «искать себя», не нашёл, подзастрял. Работа — ноль, увлечения — ноль, зато есть глобальная идея: «Мне нужна женщина, которая меня спасёт».
— Мне просто нужно встретить ту самую, — говорил он, сидя у меня на кухне с пятым по счёту чаем. — Умную, добрую, верящую. Она меня поймёт, вдохновит, даст опору.
По факту ему нужна была не женщина, а розетка. Чтобы подключиться и жить на её энергии. Он влюблялся молниеносно, въезжал к девушке через месяц, бросал редкие подработки, сидел дома, ждал, когда она вернётся с работы, чтобы ей «подарить всю себя».
Первое время девушки таяли:
«Он такой домосед, такой внимательный, мне пишет, звонит, обо мне думает».
Через пару месяцев начиналась другая песня:
«Я прихожу с работы — а он весь день просто ждал меня. Ему кроме меня вообще ничего не надо. Мне тяжело».
Они уходили.
Он возвращался ко мне с тем же вопросом:
— Я же всё для неё делал, почему?
А потому что, если у человека, кроме тебя, пусто, — ты становишься и кровом, и едой, и интернетом. А жить в чужом человеке — тяжело, как ни крути.
Теперь, когда моя дочь спрашивает про отношения, я говорю проще, чем мама, но смысл тот же.
— Смотри, — говорю я. — Если ты идёшь с парнем в кино только потому, что «ну хоть кто-то позвал», — плохо. Потому что ты идёшь не с ним, а от своей пустоты. И он это чувствует, даже если не может сформулировать.
— Если ты смотришь в телефон, как в икону, потому что «больше никто не пишет», — он тоже вряд ли позвонит. Такая липкая нужда через экран просачивается.
— Если вокруг такой мрак, что на его фоне даже откровенное чмо кажется «цветком прерий», — чмо очень быстро сообразит, что можно не стараться. Ты всё равно никуда не денешься, тебе же сравнивать не с чем.
— Можно любить так, что всё остальное отходит, — честно добавляю я. — Но надо сначала сделать так, чтобы это «остальное» было. Чтобы было, что поставить на другую чашу весов. Иначе это не выбор, а отсутствие вариантов.
Дочка слушает, крутит ложку в кружке.
— А если человек хороший и видит, что мне плохо, — спрашивает она, — он же может пожалеть и помочь?
— Может, — киваю. — Но подменять тебе жизнь — не обязан. Никто никому не обязан делать за него его «счастье». Тем более в режимах «спаси меня, я больше ничего не умею».
Она морщится:
— Жестко как-то.
— Зато честно, — говорю. — Сказки про «она была никому не нужна, и тут пришёл принц и всё исправил» — это сказки. В реале, как правило, приходит не принц, а такой же потерянный человек, и вы вдвоём тонете чуть быстрее.
— То есть сначала надо наладить себя, а потом уже отношения? — уточняет она.
— Так идеально не бывает, — улыбаюсь. — Чаще всё вперемешку. Чуть себя, чуть его, чуть учёбы, чуть работы. Просто важно помнить: роман — это не вся жизнь. Это, как торт. Без нормальной еды на нём долго не протянешь.
Она немного думает, утыкаясь взглядом в стол, потом вдруг поднимается:
— Мам, я, кажется, на танцы пойду. Или на курсы какие-нибудь. А то я правда либо в телефоне, либо в школе.
— Иди, — говорю. — Танцы — это святое.
Она уходит в комнату, хлопает дверью.
Я остаюсь на кухне, смотрю на чайник и почему-то вспоминаю маму.
Её фартук, кастрюлю, картошку в тазике. И голос:
«Нехорошо, когда девушке, кроме романа, нечем заняться».
Тогда я закатывала глаза.
Теперь я в точности повторяю то же самое — только в более современных выражениях.
Если честно, это иногда бесит.
А иногда — греет. Потому что это значит, что я хоть чему-то у неё научилась. Пусть и через свои грабли.