Они договорились уехать за город и провести целый день вместе. Неуклюжий, наивный план — создать карманную вселенную, где есть только они.
Но до этого был день рождения Макса, лучшего друга Артёма. Тот, зная о ситуации, не стал скрывать своего осуждения. «Ты с ума сошёл, ломаешь две жизни», — говорил он, но его слова разбивались о броню артёмовой уверенности. Он тогда был свято убеждён в своей правоте. Позже присоединилась сестра Вера со своим парнем. Она, с материнской прямотой, устроила ему допрос с пристрастием: «Ты поступил подло. А если она тебя обманывает? А если всё это мираж? Ты похоронил пять лет с хорошей девушкой ради призрака».
Артём, уже изрядно выпивший, уставший от угрызений совести и опьянённый собственной дерзостью, выдал фразу, которая стала его новым кредо: «Пусть так. Я поставил всё, что у меня было, на 35 чёрное. И пока эта рулетка крутится, отступать некуда».
Ночь превратилась в пьяный маршрут по барам. А наутро — поезд. Два дня пути. Первый день прошёл в похмельной апатии, второй тянулся бесконечно. Артём стоял в проходе вагона, наблюдая, как за окном мир превращается в чёрно-белую гравюру. Снег падал всё гуще, мимо мелькали заснеженные, полузаброшенные деревни. В этом белом безмолвии он чувствовал себя полярником, который добровольно идёт на северный полюс, ведомый лишь одним маяком. Этот маяк — Алиса. Её образ был единственной точкой тепла в ледяном пейзаже за окном. И снова, как навязчивая мелодия, в голове звучали вопросы: Зачем? Ради кого? Оценит ли она этот безумный бросок через полстраны? Или он навсегда останется в её долгу, просящим милостыню внимания? В наушниках зацикленно играла песня Трофимова «Поезда» — гимн фаталистов и беглецов.
Когда поезд, наконец, подошёл к вокзалу, его охватило острое, леденящее чувство одиночества. Странное чувство: он много где бывал, но именно Тюмень всегда накрывала его волной абсолютной, космической заброшенности. Он вышел из вагона, усталый, помятый, с тяжестью в душе.
И увидел её. Стоящую в лёгком пальто в январской стуже. Его сердце рванулось навстречу, расцветая диким, болезненным цветком надежды. Он бросился к ней, чтобы обнять, вдохнуть её запах, но… она стояла как статуя. Неподвижная, отстранённая. В его голове мелькнуло: она встречает не любимого, а малознакомого коллегу. Но он тут же отогнал эту мысль, списав на волнение, на холод. Он отругал её за то, что она легко одета, прятая свою тревогу в заботу: «Воробьи на лету замерзают, а ты!»
Они быстро поймали такси и поехали на «блаблакаре» за город. И вот тут произошло первое чудесное превращение. Артём заметил: с каждым километром, отделявшим их от Тюмени, Алиса оттаивала. Будто город снимал с неё невидимые оковы, слой за слоем, возвращая ему ту самую женщину — ту, что смеялась в баре, задавала дурацкие вопросы в постели, была воробушком. Её нервная дрожь утихла, плечи расправились. Она уснула у него на плече, тихо посапывая, и в этот момент он ощутил прилив нежности, смешанный с триумфом. Он её вывез. Вырвал.
Квартиру должны были освободить только к полудню, а они приехали в крошечный провинциальный городок к восьми утра. Оставив вещи в камере хранения, они попытались убить время. Зашли в пару забегаловок у вокзала, и Артёму стало физически неловко. Он, для которого грязь и неустроенность были частью биографии, не хотел втаскивать её в этот мир. Она не должна была видеть эти липкие столики, чувствовать запах дешёвого жира. Он решил: она поедет к местной подруге, а он будет ждать её на вокзале, как солдат на посту.
В кафе за завтраком он волновался, не находя себе места. А она… она сидела напротив в состоянии почти буддистского спокойствия. На её лице было редкое, безмятежное умиротворение. Они говорили, он пытался накормить её («Ешь, ты опять ничего не ела!»), и на миг всё стало нормальным. Не было драмы, украденных часов, чужих мужей и жён. Были просто они, зимнее утро, чашка кофе. Ему до боли захотелось, чтобы так было всегда.
Он отправил её к подруге, а сам, как условленный, вернулся на вокзал. Часы тянулись мучительно. Миллион мыслей, сценариев, страхов. Потомон поехал на квартиру, начал готовиться — наводить порядок, которого в его жизни не было давно.
Она приехала позже и, как всегда с её чудаковатой беспомощностью, позвонила не в ту дверь. Он открыл ей, стоя в белой рубашке. Снял с неё пальто. Под ним оказалось откровенное, шикарное нижнее бельё. Игра началась. Но потом случилось нечто более важное — микрожизнь.
Она готовила, резала овощи и фрукты. Он смотрел, как её пальцы ловко орудуют ножом, как она что-то бормочет себе под нос, и поймал себя на мысли, что наблюдает за самым настоящим, незащищённым её проявлением. Вот она — не светская львица из бара, не соблазнительница в чёрном платье, а женщина, создающая уют. И в этот момент он осознал всю сложность и хрупкость её натуры, которую прежде видел лишь фрагментами. Она была коктейлем из несовместимого: детская непосредственность в вопросах «про большевиков» и «школьниц» соседствовала в ней с почти материнской заботой, когда она привозила ему домашнее мясо. Её самоуверенность в баре оказывалась тонкой скорлупой, под которой скрывалась нервная, иногда потерянная девушка, способная в два часа ночи маниакально убираться, лишь бы не остаться наедине с тишиной и своими мыслями. Её ум, острый и насмешливый, умел называть вещи его настоящими именами, но тот же ум парализовал её, когда нужно было принять простое решение. Она была ходячим противоречием — сильная и беспомощная, мудрая и наивная, порочная и чистая. И всё это в нём не вызывало тревоги, а, наоборот, разжигало ещё большую нежность. Ему казалось, он понимает эту двойственность: сам был солдатом с поэзией в душе. Эти «красные флаги» он принимал не как сигналы опасности, а как милые, трогательные особенности единственной женщины, которая смогла разбудить в нём всё — от дикой страсти до тихого желания просто смотреть вместе фильм. В этой бытовой простоте было больше интимности, чем во всём предыдущем сексе. Она была невероятно красива именно такой — настоящей.
Они пили виски, говорили обо всём, кроме главного. А главное висело в воздухе невысказанным вопросом: Ну что? Ты остаёшься со мной? Чем ближе к концу подходила бутылка, тем невыносимее становилась эта неопределённость. Его, человека действия, разрывало от отсутствия ясного приказа, от этой мучительной подвешенности.
Она подошла, когда он сидел, угрюмо допивая свой стакан. Обняла его голову, прижала к животу. «Я над тобой издеваюсь?» — спросила она своим привычным, слегка виноватым тоном.
«Нет», — буркнул он, а внутри яростно кричал: «Да! Скажи уже наконец! Да или нет!»
Он не понимал тогда всей сложности пазла, который она собирала. Для него всё решалось простым волевым решением.
Позже она призналась, что боится рассказать о них своей матери. Для Артёма это было дико. Мать — самый близкий человек, она должна понять и поддержать. «Она же мама, она всегда поймёт», — сказал он с наивной уверенностью человека, чья семья давно разучилась его осуждать. Они сидели за столом в тягостном молчании, пока он пил. Потом — почти ритуальный, снимающий напряжение секс. И беспамятный сон.
Она всегда говорила, что не любит обниматься во сне. Проснувшись раньше неё, Артём увидел, что её нога заброшена на него, а голова лежит у него на груди. Он поправил одеяло, нежно поцеловал её в макушку, обнял крепче и счёл это маленькой, личной победой.
Утром — снова спешка, «блаблакар», обратная дорога в Тюмень. И тут началась обратная метаморфоза. Чем ближе к городу, тем больше Алиса сжималась, уходя в себя. Снова появилась та самая нервная дрожь, психосоматика, маска. Она пыталась шутить с водителем, но Артём видел — ей плохо. Честно говоря, и ему в Тюмени было не по себе. Город-призрак, город-тюрьма, не оставлявший в душе ничего, кроме тоски. Его личным убежищем стала лишь съёмная квартира — шаткий островок, где они могли спрятаться от всего мира.
Ту ночь они провели, смотря «В погоне за счастьем». Говорили о счастье, о его эфемерности, и Артём поразился, когда в два часа ночи Алиса вдруг вскочила и начала с маниакальным усердием убираться на кухне. «Остановись, — умолял он. — Мы вдвоём. Зачем сейчас?» Но её охватила странная, необъяснимая активность, как будто она пыталась физически сбежать от тишины и близости, которые их окружали.
А в другой раз, уже в той же квартире, у неё случился приступ гастрита. Артём, в панике, выскочил в ночь, нашёл круглосуточную аптеку и скупил полотенце лекарств. Он сидел рядом, пока боль отпускала её, чувствуя себя беспомощным и нужным одновременно. В такие моменты иллюзия обычной жизни была почти осязаемой. Почти.
ХУЛИГАН
Они прожили в съёмной квартире два дня, как пара. Два дня пародии на нормальную жизнь, где каждый час был вырезан из реальности и подарен им ворованной монетой. Они никуда не выходили, но главное напряжение исходило не от стен, а из воздуха, густого от невысказанного. Вопрос, словно невидимый третий жилец, стоял между ними за каждым приёмом пищи, витал над подушками. Артём пытался скрыть нетерпение, но Алиса видела. И, казалось, переживала даже сильнее его. Её тревога была тихой, липкой, она обволакивала её, делая движения чуть более резкими, а улыбки — чуть более натянутыми.
Ей нужно было возвращаться, забирать Мишу из сада. Провожая её к двери, Артём, играя в спокойствие, брякнул: «Не переживай. Я взрослый мальчик, найду, чем заняться». Его слова прозвучали фальшиво даже в его собственных ушах. Он не хотел, чтобы она уходила. Уходила туда, в ту жизнь, где у неё был сын, дом, обязанности — всё то, что делало его здесь, в этой временной квартире, временным.
А потом раздался её звонок. Голос, в котором смешались надежда и робость: «Ты не против, если я… приду с Мишей?»
Артём сказал «нет, конечно нет», но внутри всё перевернулось. Это была не просто встреча. Это был экзамен. Испытание на профпригодность в роли, на которую он самовольно претендовал. Главный мужчина в её жизни был не он. Главный мужчина был трёх лет от роду, и сейчас ему предстояло с этим мужчиной познакомиться.
Он волновался, как юнкер перед первым парадом. Заранее купил в Краснодаре машинки — яркие, блестящие, чтобы понравиться. И урбеч — пасту из орехов, потому что слышал, ребёнок часто болеет. Его логика была простой и трогательной в своём солдатском прямодушии: «Во-первых, понравится. Во-вторых — полезно». Он хотел не просто подкупить, а заботиться. Хоть так. Хоть с этого.
Он предлагал встретить, помочь, но она отказалась — «сама справится». И он ждал. Нервно поглядывая на часы, вышагивая по комнате. Она опаздывала. В голове, привыкшей к худшим сценариям, уже рисовались картины: она передумала, её остановили, что-то случилось… Это ожидание было пыткой, потому что ставило под сомнение саму реальность происходящего. Может, всё это сон? Может, она уже решила, и этот визит — лишь форма вежливого прощания?
Но вот они вошли. И в квартиру вкатилась эта «булочка» в ярком зимнем комбинезоне. Мальчик. Миша. Он осмотрелся одним беглым, владетельным взглядом и… почувствовал себя как дома. Без тени смущения или интереса к незнакомому дяде. Артёма пронзило двумя чувствами одновременно: умилением к этой маленькой самоуверенной личности и полной, животной растерянностью. Что с ним делать? Как говорить? Он умел командовать солдатами и вести переговоры в баре, но язык общения с трёхлетним человеком был для него тайнописью.
Алиса, видя его панику, мягко направляла, подсказывала, была мостиком между двумя этими мирами — миром её сына и миром этого большого, неуклюжего мужчины, который так отчаянно хотел в них вписаться.
Он вручил подарки. Машинки произвели фурор. Они играли на полу, и Артём, к своему удивлению, обнаружил, что смех ребёнка — самый искренний звук на свете. Потом был момент истины. Алиса дала Мише мармелад. Мальчик решил высыпать всю пачку на одеяло.
«Миша, не надо», — мягко сказала мать.
Он проигнорировал, увлечённый своим разрушительным замыслом.
Артём, собрав весь свой авторитет, произнёс тем же тоном, каким отдавал приказы: «Миша. Не надо».
Маленький человек замер. Затем медленно, с театральным достоинством, надул щёки, опустил голову и… обиделся. Вся его фигурка выражала величайшую несправедливость мира. Артём затаил дыхание. И тут же увидел в этом жесте, в этой надутой губе — её.Целую Алису. Та самая, что отворачивалась к стене, что замирала на стуле. Та же защитная реакция, тот же уход в себя. Гены — страшная сила.
Обида, впрочем, длилась недолго. «Весь в маму», — с нежностью подумал Артём. Они нашли общий язык на уровне животных и фей. Мальчик, сидя у него на руках, показывал пальцем на фотообои с лесным пейзажем: «Волк! Медведь!» А потом ткнул в изображение лесной феи и без тени сомнения заявил: «Это — мама».
У Артёма сжалось горло. В этом детском, абсолютном отождествлении всего прекрасного и волшебного с матерью было столько любви и доверия, что он почувствовал себя не просто чужим, а недостойным вторгнуться в эту вселенную.
Он отдал Алисе пакет с остальными гостинцами, проводил их до дома. И в этой прогулке по зимним улицам, рядом с ней и её сыном, его накрыло чувство чудовищной, неуместной посторонности. Он шёл рядом, но не с ними. Он был актёром, играющим в чужой пьесе. Фраза, как набат, била в виски: «ТЫ ЧУЖОЙ. НА ТВОЁМ МЕСТЕ УЖЕ ЕСТЬ МУЖЧИНА. ОН МОЖЕТ БЫТЬ ПЛОХИМ МУЖЕМ, НО ОН — ЕГО ОТЕЦ».
Встреча с ребёнком была не просто милым свиданием. Это была жёсткая проверка реальностью. И он понял: главная причина её метаний, её невозможности сказать «да» — не он, не муж, а вот этот маленький человечек, спящий сейчас у неё на руках. Всё решалось не в их постели, а здесь, на этих серых тротуарах. Сможет ли он, Артём, со своей скитальческой судьбой, стать частью этой картины? Не гостем, не временным развлечением, а опорой? Он чувствовал, что, возможно, именно этот неразрешённый вопрос и есть та стена, о которую разбиваются все её обещания.
Попрощавшись у подъезда, он пошёл назад, в свою временную квартиру, чувствуя себя опустошённым и просветлённым одновременно. Страх смешивался с новой, щемящей ответственностью.
Они договорились, что завтра она придёт. И всё решится. Точки над «i» будут расставлены. Но теперь Артём знал, что эти точки будут ставить не двое. Невидимым, но главным участником той беседы будет маленький мальчик, для которого волшебная фея на обоях — это мама. И ему нужно было решить, готов ли он стать для этого мальчика не просто «дядей с машинками», а чем-то большим. И готова ли она ему это позволить.