Гнилой дембель
С: Вижу в окно, как Борю пытается бить его девушка
М: Сейчас он поедет домой
Ч: ирония, веселье, приподнятость
Д: Мечтаю оказаться на меcте Бори.
СМЧД. Ситуация – мысль – чувства – действие. Именно по такой схеме нас учили на ребе анализировать собственные переживания. Раскладывать в моменте любую ситуацию. К этому надо постоянно быть готовым. Сидишь, например, на утреннем сообществе, консультант тебе такой:
– Евгений, что чувствуешь?
– Простите, В.В., если честно, я отлетел (отвлекся, находился мыслями не здесь и сейчас).
– Десять бэошек напиши. А теперь что чувствуешь?
– Досаду, раздражение, обиду.
– А разложи мне ситуацию по смчд.
– Ситуация: получаю десять бэо от ВВ. Мысль: опять полчаса писать. Чувства: досада, обида, раздражения. Действия: продолжаю общаться с В.В.
– Так ты на тяге. Прикинь?
Со стороны выглядит, наверное, как диалог сумасшедших. Но это совершенно стандартная ситуация для реабилитации. Такие диалоги можно услышать на каждом мероприятии. Они никого не удивляют…
Я уже не раз сравнивал ребу с армией. Что такое «дембель», полагаю, знает каждый. «Гнилым дембедем» в армии называют досрочное увольнение со срочной службы из вооруженных сил. Например, по болезни, по семейным обстоятельствам. Если, пока ты служишь, баба твоя родила. Гнилым дембелям, конечно, завидуют. От зависти и злобы, если солдат не пользуется авторитетом, могут унижать, пока он еще в казарме. Одному моему сослуживцу, Жеке, который дембельнулся после шести месяцев службы (его отец заболел открытой формой туберкулеза и получил первую группу инвалидности, а Жека стал его опекуном), на спине зеленкой написали «Гнилой дембель-97». И дали пиздюлей на прощание.
На ребе каждый мечтает выйти как можно быстрее. Но гнилым дембелем (буду пользоваться той же терминологией) стать дано меньшинству. Единственная надежда – что у близких кончатся деньги, и они не захотят продлевать помесячный договор. Тогда с тобой распрощаются в тот же день. Действия самого реабилитанта на сокращение срока не влияют. Ты можешь написать все задания, выполнять все, что тебе говорит лечебная команда. Это дарит надежду на досрочное освобождение. По факту, консультанты продолжают втирать близким, что ты сорвешься сразу после выхода, и уговаривают их продлить договор.
И все же тех, кто выходит раньше срока, немало. Чьи-то близкие понимают, что не в состоянии оплачивать ребу (это самая частая причина). Кто-то из реабилитантов умудряется донести до них мысль, что он не простит им пребывание в рехабе, или что здесь творится какая-то чертовщина.
Я, например, на второй день пребывания в РЦ сунул в рюкзак гнилому дембелю из своей комнаты записку с номером телефона жены и просьбой к ней забрать меня из этой секты. Но записку у него нашли – то ли по камере увидели мою попытку, то ли он меня сдал. Если ты, гнилой дембель Женя (опять Женя, надо же!), читаешь эти строки, и действительно выдал меня, – гори в аду! Если не ты, не гори.
Когда реабилитант полностью отбывает свой срок, ему устраивают проводы. Все обитатели рехаба собираются в групповой, садятся в круг и говорят выписывающемуся напутственную речь. Процесс довольно мучительный, поскольку искренние слова произносит, наверное, с десяток людей, с кем реабилитант общался особенно плотно. Остальные высказываются, потому что молчать нельзя. Ну, что может сказать выходящему на волю человеку только-только прибывший в ребу абстинент, который с ним общался пару дней? Чувство практически у всех одно – зависть. Нет, не так. ЗАВИСТЬ!
Перед выходом пациент дает расписку в том, что находился в реабилитации добровольно, и к нему не применялось физическое и моральное насилие. Конечно, это неправда. Так владельцы ребы подстраховываются от потенциальных заявлений в полицию и прокуратуру. Вообще, говорят, рехаб все же можно засудить, но на практике не знаю ни одного такого случая. Ведь расписку о «добровольном» пребывании даешь и в начале срока, и в конце. Можно, наверное, отказаться подписывать такой документ. Но у нас никто так не поступал. Или я об этом не знаю.
Освобождающегося обыскивают – вплоть до трусов. Например, у одной из девушек именно в трусах нашли записку, которую одна из пациенток пыталась передать на волю. Но чаще всего к освобождающимся с такой просьбой обращаться боятся. Хуй знает – вдруг сдадут. Когда на волю досрочно выходил Саня Гэ, с которым мы жили в одной комнате и неплохо скорешились, он спрашивал, передать ли что-нибудь моим родным. Честно – я испугался, не сдаст ли. Теперь жалею об этом. Саня Гэ был не подставным, хотя такие слухи ходили.
Чем больше времени провел на ребе, тем страшнее пытаться поступить против правил. А попытка передать весточку на волю – реальный косяк, за который будут ебать и ебать. У реабилитанта два страха – что его отправят на мотивашку или обнулят срок, как у Фариха. На самом деле, конечно, без согласия близких так поступить с пациентом не могут. Например, обнулить Фариха разрешила его мать. Но кто из нас знал об этом? Время от времени от нас забирали людей и рассказывали, что их за непокорность увезли на мотивашку. По факту, уже после выхода я узнавал, что они отправлялись домой.
В 90% случаев «гнилой дембель» случается, потому что близкие отказываются платить. С ними прощаться никому не дают. «Гнилые дембеля» в один прекрасный момент просто исчезают. Был период, когда один за другим выходили мои соседи по палате. Сначала Саня Гэ. Он с самого начала говорил, что заехал на три месяца (это был его второй срок, первый он отбывал на полумотивашке). Именно из-за того, что он знал свой срок, некоторые видели в Сане засланного казачка. Все оказалось проще – он лег в ребу ровно на три месяца под давлением жены и матери. Их пытались развести на больший срок, но они не поддались. В итоге в один прекрасный день Саня просто исчез. Уже после ребы я узнал, что он снова запил.
Следующим стал режиссер Костик. Он очень переживал, что находится в ребе, поскольку сам был из другого города и не мог теперь оплачивать съемную квартКрасаиру и лишился работы. Костю упекла на ребу мать, и он буквально кипел планами мести. Очень боялся, что тремя месяцами его срок не ограничится. Но три месяца спустя Костик исчез. Позже я узнал, что он примирился с матерью, потом забухал, потом закодировался и сейчас чистый.
Красавца-атлета Борьку, тоже моего соседа, из ребы выпускать не хотели. Он ожидал, что выйдет вслед за Саней и Костей, но мозги ему ебали знатно. Дело в том, что спортсмена Борю, даже не алкоголика, а просто прибухивающего, на ребу упекли не родители, а его пассия с экзотическим именем Рена. Позже выяснилось, что у нее не в порядке с головой, она абьюзила добряка Борьку, и в рехаб отправила, подозревая в измене. Борька точно знал, сколько у нее на счету, и рассчитывал выйти, когда деньги закончатся, – через те же три месяца. Чем ближе время, тем больше росли опасения Борьки. Рена в телефонных разговорах требовала, чтобы он перевел ей деньги со своей карточки, дабы она оплатила продолжение его пребывания в рехабе. Борька сопротивлялся, невзирая на сильное давление со стороны консультантов.
В итоге забирать его приехали родители. Но с территории ребы его не выпускали (договор-то заключен с Реной!). Позвонили и ей, сказали, что Борьку забирают. Рена примчалась на такси и била Борьку во дворе рехаба на глазах у всех нас. Мы, конечно, болели за своего. За стеклами Дома кричали: «Боря, двинь ей справа, давай бросок через бедро!». Но Боря стерпел побои и не поднял руку на женщину. Родители увезли его, хотя Рена буквально бросалась под колеса... Борька остается в трезвости и сейчас, а Рена, которую он, естественно, бросил, пишет ему смс-ки, требуя вернуть деньги, потраченные на его лечение. Он отказывается.
Грустно было расставаться с Артурио, которого забрали после семи месяцев. За это время мы с ним практически подружились. Артурио провели мимо нас и даже не разрешили пожать ему руку. На прощание я сказал ему какую-то нелепость типа «возвращайся». После выхода Артурио быстро сорвался.
В срыве, насколько я знаю, многие из досрочно вышедших. А Дима Вэ, переживший до ребы девять клинических смертей на фоне употребления тяжелых наркотиков, уже умер. Он покинул ребу через пять месяцев после заезда.
Впрочем, не нужно думать, что срываются только «гнилые дембеля», а прошедшие полный курс реабилитации и соцадаптации, в подавляющем большинстве остаются трезвыми. Вернулась в ребу 16-летняя Кристинка (третья реабилитация). Живет на притоне малолетка-соцадаптантка Аленка. Лежит в ГНБ Колян-наркоман, который, к слову, заехал в ребу по доброй воле. Сорвался он еще на соцадаптации и даже ходил на консультации к психологу под герычем. Уехал в другой дом Илюха, пронесший на ребу бутират. На СВО ушли Степан, Вовка и Максон. Говорят, что все трое после выхода были в срыве, но точно я не знаю, а слухи распространять не хочу.
В общем, пытаться подвести под статистику срывы у полностью прошедших курс реабилитации и «гнилых дембелей» – дело неблагодарное. Реба, этого не отнимешь, помогает набрать время в чистоте, дает инструменты работы с тягой, а дальше все зависит от самого человека. Можно уйти в срыв после двух лет на мотивашке и шестого курса реабилитации, а можно оставаться трезвым, проведя на ребе всего месяц. Тут не угадаешь…
В государственной реабилитации пациент волен уйти в любой момент. И мне кажется, что это куда более действенно – курс проходят лишь те, кто действительно хочет завязать. Я считаю, что удерживать за решеткой против их воли совершеннолетних, обманывая их родных, – аморально, противозаконно и ужасно для самих пациентов.